Бывший шеф Гестапо побледнел. Софи, Райнхардт, Лизхен… Что с ними теперь будет?.. А с Анной?.. Она, формально, не член семьи, но разве Гестапо это остановит?.. Он впервые с ненавистью подумал о тайной полиции Рейха, которой отдал столько лет жизни.

— Я не предатель, — пробормотал Мюллер, понимая как глупо и беспомощно это звучит.

— Для Гитлера — предатель, — последовал ответ. — Для нас — ценный источник информации. Поэтому с вами разговаривают вежливо.

— Если есть хоть малейшая возможность помочь моей семье, я готов рассказать все, что знаю.

Майор госбезопасности кивнул, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Начнем с самого простого, — сказал он. — Назовите ваше настоящее имя, дату и место рождения.

— Генрих Мюллер, двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот десятого года, Мюнхен.

— Член НСДАП с какого года?

— С тысяча девятьсот тридцать девятого, но я не сторонник нацизма…

— В каком году начали руководить Гестапо?

Мюллер отвечал. Монотонно, тихо, иногда запинаясь. Следователь записывал, не перебивая. Вопросы были простые, не провокационные. Они касались биографии, карьеры, наград. Пока ни слова не было сказано о пытках, казнях и концлагерях.

А именно этих вопросов начальник тайной полиции и опасался. Отделы Гестапо действовали на всех оккупированных территориях и зверств по отношению к гражданам захваченных стран творилось предостаточно.

И все же об этом речи пока не было. Может быть поэтому, допрос длился не более часа. Наконец, майор госбезопасности отложил перо. Внимательно посмотрел на допрашиваемого, и сделав какой-то вывод, сказал:

— Достаточно на сегодня. Вижу, вы готовы сотрудничать. Продолжим завтра.

Он нажал кнопку звонка. Вошел конвоир в звании сержанта.

— Отведите арестованного в камеру, — приказал следователь. — Обеспечить обед и прогулку.

Бывший группенфюрер поднялся. В коридоре перевел дух. Весь допрос он ждал, что майор сорвется на крик, но тот говорил с ним по-человечески. И это было страшнее, чем ругань и пытки. Неужели им от него нужно что-то большее, чем просто признание?

В камере заключенного ждал обед — суп с куском вареной говядины, картофельное пюре, компот. Хлеб был свежий. Сержант даже оставил ему пачку папирос и спички. Конечно, это были не немецкие сигареты, тем более — не американские, но все же табак.

Мюллер закурил, глядя в маленькое окно, из которого был виден лишь клочок хмурого осеннего неба. Как бы то ни было, для него война закончилась. И теперь, хочешь не хочешь нужно было начинать новую жизнь, в которой вчерашние враги становились судьями.