Я отложил письмо, закурил. Все-таки это был ТОТ Деникин. Генерал-лейтенант, бывший командующий Вооруженными силами Юга России, один из лидеров Белого движения. Он воевал против нас и того общества, которое мы строили.

Наступал на Москву, отступал к Новороссийску, эвакуировался в Константинополь, потом жил в Европе. И не просто жил, а продолжал бороться с тем самым «сатанинским отродьем». И ведь как боролся! Готов был к союзу с врагами своего отечества.

И вот теперь, когда СССР разгромил гитлеровскую Германию и устанавливал новый миропорядок, ярый враг советской власти вдруг передумал? Пишет что, признает ошибки, просит позволить ему служить России.

На моем месте Жуков, который не знал будущего, наверное, отнесся бы к этому письму с подозрением. Кто знает, не провокация ли это? Для меня же это было письмо человека, осознавшего, что ничего он с большевиками сделать не сможет.

Впрочем, как бы то ни было, Деникин, пусть и раскаивающийся, но все равно враг, который воевал против моей Родины. Покаяние — это его личное дело. У меня нет права прощать его от имени миллионов людей, которые пострадали в Гражданскую войну.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся быстро писать.

'Господину Деникину.

Письмо Ваше получил. Помню, что служил в царской армии, но и тогда это была служба Родине, а не царю. В 1916, как и в 1941 я воевал с немцами. В 1917-м — с теми, кто пытался развалить нашу страну. Вы воевали с нами. Это не забывается. Вы пишете о признании ошибок. Это хорошо, но слова — это одно, а дела — другое. Вы не можете вернуть назад тех, кто погиб по Вашей вине. Вы не можете исправить того, что сделали. Если Вы действительно хотите, чтобы я сообщил о Вашем желании служить России товарищу Сталину, то должны выдвинуть конкретные предложения. Маршал Советского Союза Г. Жуков '.

Я перечитал письмо, подписал и передал Трофимову.

— Отправьте это письмо по адресу в Париже.

— Есть, товарищ Маршал.

Москва, гостиница «Националь», номер королевского астронома. 13 декабря 1941 года

Спенсер-Джонс сидел в кресле у окна, глядя на редкие огни ночной Москвы. Он еще не привык к тому, что его жизнь изменилась за один день, и что вместо того, чтобы думать о своей главной работе, сидит и ждет инструкций от советской разведки.

В дверь негромко постучали. Королевский астроном поднялся, открыл, думая, что это его бойкий спутник, гид, а заодно и сотрудник советской госбезопасности Сорокин, но на пороге стоял Канарис, в пальто и шляпе, с небольшим портфелем в руке.

— Проходите, — сказал Спенсер-Джонс, отходя в сторону.