— Тогда, вперед, орлы, — сказал подполковник.

И они начали подъем. Лестница была разбита, перила изуродованы, на площадках то и дело попадались трупы фашистов. С верхних этажей еще стреляли, и одиночными и очередями. Видимо, кто-то из немцев еще не сдался.

— За мной! — крикнул боец Егоров.

Он бежал первым, перепрыгивая через обломки, залегая, поднимаясь и снова бросаясь вперед. За ним шел младший сержант Кантария с алым полотнищем, бережно завернутым в мешковину. Старшина Голубев прикрывал сзади, стреляя на ходу.

На третьем этаже они наткнулись на засаду. Из-за колонны ударил пулемет, хорошо знакомая бойцам «пила Гитлера». Сержант упал, вжался в пол, дал очередь в ответ. Пулемет замолк. Младший сержант перепрыгнул через него, побежал дальше.

— Живой? — окликнул Егорова старшина.

— Живой! — ответил тот. — Давай следом!

Они выбрались на крышу. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Его порывы относили дым в сторону, обнажая багровое небо. Внизу, на площади, догорали немецкие бронетранспортеры, но снаряды уже не рвались.

Чуть дальше угадывалась громада Рейхсканцелярии. Судя по доносящемуся стрекоту и грохоту от разрывов гранат, в фашистском логове еще шел бой. Брошенные начальством эсэсовцы и примкнувшие к ним солдаты отбивались, как могли.

— Сюда! — крикнул Кантария.

Он побежал к пролому в куполе. Покореженная металлическая конструкция еще сохраняла кое-где осколки толстого стекла, ржавая от осенней сырости арматура торчала вкривь и вкось.

Кантария сдернул с полотнища мешковину. Егоров подставил плечо товарищу, Кантария оперся на него, подтянулся, закрепил древко в разрыве металлической рамы. Алое полотнище взметнулось на ветру, расправилось, заполоскало.

— Ура! — крикнул Миша Егоров.

Его крик подхватили Кантария и Голубев. Внизу, на площади, выходящие из боя красноармейцы 5-й ударной армии, разглядели трепещущий на пронизывающем ноябрьском ветру флаг 150-й стрелковой дивизии, закричали, салютуя выстрелами в холодное небо.

Гаврилов, выбежавший на крышу следом, остановился, перевел дух. Посмотрел вниз, на город, который они взяли. Вспомнил Брестскую крепость. Жаркий и кровавый июнь. Как он уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и не чаял, что вернется.

А теперь он стоял на куполе Рейхстага и смотрел на поверженный Берлин. Город, из которого исходила самая страшная угроза в истории, где лавочники, спевшиеся с чванливыми баронами, готовили гибель миллионам советских людей.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник! — обратился к нему младший сержант Кантария.

— Докладывайте, товарищ младший сержант.