— И это только начало, — сказал Черчилль. — Сталин не остановится на Восточной Европе. Он будет двигаться дальше — в Грецию, в Турцию, на Ближний Восток. И если мы не остановим Сталина сейчас, дальше остановить его будет невозможно.

— Я понимаю, — сказал сенатор. — И все-таки следует действовать осторожно. Если слишком громко заявлять о борьбе с Советами, этим можно расколоть страну. Есть те, кто считает, что мы должны сотрудничать со Сталиным.

— Сотрудничать? — Бывший глава британского правительства хмыкнул. — Мы сотрудничали с ним в сорок первом, а вы, американцы, помогали еще с сорокового. И что из этого вышло? Они взяли все, что могли, и еще больше. Сталин ни с кем не сотрудничает — он берет все, что плохо лежит.

Трумэн усмехнулся.

— Вы всегда так категоричны, сэр Уинстон.

— Я реалист, — ответил Черчилль. — И видел слишком много, чтобы верить в добрые намерения коммунистов.

Они замолчали. В камине прогорали дрова. За окнами все так же мела метель.

— Я подумаю над тем, что вы сказали, — сказал наконец член Сената, — но если мы решим действовать, мы должны быть осторожны. Мы не можем позволить себе ошибок.

— Ошибок не будет, — ответил Черчилль. — Если мы будем действовать сообща.

Он поднялся, протянул руку.

— Я уезжаю завтра утром. А вы, мой друг, подумайте над моими словами…

Гарри Трумэн пожал его руку.

— Спасибо, сэр Уинстон. Я сделаю все возможное, чтобы сказанное вами не пропало даром.

Отставной премьер-министр кивнул и вышел, оставив собеседника наедине со своими мыслями. Член Сената США некоторое время сидел неподвижно, глядя на пламя, думая о том, что только президент может позволить себе действовать в указанном гостем направлении.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 4. 20 января 1942 года.

В камере было холодно. Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел за столом, не торопливо раскуривая папиросу. Напротив него, на жестком табурете, ерзал бывший рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс.

Геббельс был бледен, под глазами у него набрякли мешки. Он осунулся и казался совсем маленьким в своей тюремной одежде. Семенов посмотрел на него, выпустил дым в потолок и начал медленно, почти спокойно.

— Подследственный Геббельс, — сказал он, — вы знаете, почему вы здесь. Вы являетесь подозреваемым по делу о многочисленных нацистских преступлений, но мы должны разобраться и с остальными вашими делами.

Бывший министр имперской пропаганды молчал, опустив голову. В голове его крутились собственные речи, в которых он рассказывал о зверствах большевиков, абсолютно вымышленных, вернее, высосанных из пальца, как и вся пропаганда в гитлеровской Германии.