«Прямо как по Пушкину, полу-купец, полу-еврей…», — подумал я.

— Нуждается ли почтенный ювелир в камнях, которые могли бы ему пригодиться в работе?

Ефрем вздохнул, осуждающе покачал головой из-за моей нетерпеливости. Он встал с оттоманки и подошел к ломберному столику изящной европейской работы. Повернул крышку с изображением шахматной доски, выложенной перламутром, на 90 градусов и раскрыл створки. Внутри столешницы скрывалось зеленое сукно. Вероятно, столик предназначался для игры в карты. Но ювелир использовал его для другого.

— Выкладывай свои богатства, — усмехнулся он в бороду.

Я достал свою заветную коробочку из ливанского кедра, пережившую уже столько приключений, и аккуратно высыпал австрийские дукаты, жемчужины и камни на сукно. Ковшанлы погрузился в изучение.

— Жемчужины — не речные. Жалко, что их мало. Дам хорошую цену, ибо они мне пригодятся на футляры для черепаховых гребней. Мне заказали подарки для ныне царствующей четы. В следующем году в Крыму ожидают императора Николая. Непременно нас посетит, как его покойный брат Александр Благословенный, — в его голосе звучала гордость, словно именно к нему в гости наведываются царские особы.

— Чуфут-Кале навещал Император? — удивился я.

— А как же! Лет десять назад к нам приезжал. У Малой кенассы стоит теперь памятная доска о том визите, — ответил ювелир, задумчиво перебирая мой «лут», добытый у Никоса. — О, вот это добрый камень. Изумруд! Большой ценности. Сто рублей серебром стоит. А сердолики ценности малой. Но если хочешь, возьму до кучи, как и австрийские дукаты.

Следом начался длительный торг. Когда грек сходится в торговой битве с евреем — пусть он себя таковым и не считает, — сражение предстоит кровопролитное и долгое. Два часа спорили, перекладывали камни и монеты то направо, то налево по сукну. В итоге, сошлись на девятистах рублях ассигнациями или двести тридцать серебром. Я предпочел бумажные деньги.

Я, конечно, понимал, что меня бессовестно надули. Редкий случай, когда подвела старая русская мудрость. Как там было у Лескова? Русского обманет цыган, цыгана — еврей, еврея — армянин, армянина — грек. А грека уже никто не обманет, разве что черт, да и то, только если бог попустит. Но, видимо, караимов забыли учесть, когда эту пословицу придумывали. Напрасно!

Но куда деваться? С кем я не советовался, все в один голос утверждали, что лучше цены, чем в Чуфут-Кале, мне не дадут. Город славился своими мастерами, которые работали исключительно на привозном материале.

Ефрем пригласил задержаться на обед. Я отказался, ссылаясь на желание добраться засветло до Бахчисарая. Там пост балаклавцев, и можно будет вздохнуть с облегчением. Перспектива разъезжать по горам в одиночку — на лошади, от которой неизвестно, чего ожидать, и с целым состоянием за пазухой — пугала. Ковшанлы настаивать не стал. Мы распрощались.