Мне невольно вспомнился мой первый день в Стамбуле, когда я бежал через толпу, как мне казалось, ряженых. Здесь я тоже будто участвовал в съемках какого-то исторического фильма. Вот только сценарий его мне был куда более по сердцу.

Остановились на углу Дерибасовской и Ришельевской. Распрощались.

Зашел в гостиницу — снова сражен наповал. Мрамор, колонны, позолота, великолепная деревянная отделка. Все — как в лучших домах Парижа и Лондона. И сервис на высоте: номер Спенсеру забронирован, его ждут.

Остановился у входа, морщась от грохота экипажей по мостовой, визга несмазанных колес под пирамидальными арбами и скрипа подвод, запряженных быками. Немного расспросил швейцара, куда податься греку-туристу.

Он оказался из наших и — благородная душа — решил меня предупредить:

— Имей в виду, брат: в нумерах постелей нет, только сами кровати.

— Это как же⁈

— Принято здесь так. Баре со своими постелями прибывают. А иностранцам такое в диковинку. Вот они и ночуют в день заезда на голых кроватных решетках, — он громко расхохотался, утирая слезы.

Ну и дела! Надо Спенсера предупредить. Бегать сейчас в поисках одеял с подушками не буду. И денег мне Эдмонд на такое не выделил, и деть будет некуда. Но магазин с подобным товаром приглядеть не мешает.

Двинулся по Дерибасовской. А там… Магазины, магазины, магазины… С модной мужской одеждой, с дамскими нарядами, с галантерейным товаром, с мануфактурой, с зонтиками, шляпные, обувные, сигарные… От вывесок с иностранными именами рябило в глазах: мадам Шурац, месье Леонард, Томазини, Трините — одни итальянцы да французы. Нужно сюда затащить Марию душу отвести. Мигом настроение поднимется.

Еще клак этот дурацкий! Я заметил, что народ вокруг не особо обращает внимание на наряды окружающей публики. Атмосфера вполне демократичная, тут все пришельцы. Но мне эта подаренная Фонтоном шляпа не нравилась категорически.

В общем, решено: Марии — платья, белье и обувь, мне — боливар, как на рисунках Пушкина. Может, он его в этих магазинах и купил? Не так давно он тут, вроде, был — лет десять назад.

Вдруг я застыл.

Запах! Боже, какой чарующий и знакомый запах! Так пахнет только Средиземноморье! Так пахнет южное лето и бессмертие! Миллионы оранжевых солнц Греции, великие в своей простоте апельсины — это их дивный аромат заставил меня застыть на месте!

Я побрел на этот запах, как крысы за дудочкой крысолова, не обращая более внимания ни на что вокруг. И вскоре нашел его источник — длинную улицу с раскрытыми настежь погребами магазинов колониальных товаров.

Греческая улица! Я нашел свое сердце в Одессе!