Вышел на свежий воздух.

Но и на палубе было тесно: не протолкнуться от моряков. 180 человек экипажа на пространстве сорок метров длиной и десять шириной, вдобавок загроможденное мачтами с такелажем, люками, трапами, шлюпками… Тесновато. С трудом нашел себе свободное место у борта, не желая путаться под ногами. Так и промаялся до темноты, не решаясь сдвинуться с места.

А вокруг кипела непрекращающаяся работа. Бегали наперегонки гардемарины-подростки, соревновались в ловкости на вантах, прыгая по ним, как обезьянки. Играл оркестр. На квартердеке собралась изысканная компания. Сверкали золотом эполеты, белели женские зонтики. Где-то там должен был ошиваться Эдмонд. Он старался не отрываться от общества Нарышкиных.

Стемнело. Капитанская вип-зона опустела, все спустились в кают-компанию.

Я стоял у борта в ночной тишине, глядя на ускользающий след оранжевой луны. Казалось, корвет гнался за ним, как котенок за клубочком, но он все ускользал, прячась в волнах.

Почему Багрицкий писал: «по рыбам, по звездам проносит шаланду»? По рыбам — понятно, они внизу, спят в ожидании рассвета. Но где же звезды на воде? Вот луна точно есть — загадочная и недостижимая, расстилающая дорожку. А звезды прятались за горизонтом, где черное Черное море сливалось с черным небом. Наш корвет казался мне космическим кораблем, начавшим разбег для взлета на орбиту…

Вздрогнул от неожиданного прикосновения к рукаву моего сюртука. Тихий голос сзади прошептал:

— Не нужно резко поворачиваться, Константин Спиридонович! Обождите несколько минут, потом спуститесь на артиллерийскую палубу по ближайшему трапу. Увидите зеленый фонарь у двери в каюту, рядом с лазаретом. Вам туда. Вас ожидают.

… В небольшой тесной каюте за столом сидел совершенно неуместный здесь генерал, украшенный множеством крестов и звезд-орденов, золотыми эполетами и золотым же шитьем на красном вороте мундира, подпиравшем его худые щеки. Узкое лицо под торчащими в разные стороны волосами, бакенбарды и щегольские усики, разделенные на две щеточки выбритой ямочкой под носом. И пронзительный яркий взгляд южанина, изучающий и оценивающий…

Присесть было некуда, да меня никто и не приглашал. Замер у входа.

— Дверь прикрой, — раздался холодный голос, от которого мурашки по спине побежали. — За хозяина своего не волнуйся. Тебя не хватится. Его сейчас в кают-компании развлекают. Уйти не позволят.

Генерал потер колено, закашлял. Продолжал меня изучать, начинать беседу не спешил. Или допрос? Во что я вляпался?

— Так вот ты каков, приобретение Фонтона. — прервал он, наконец, молчание, начавшее уже не на шутку напрягать. — Грек. Проныра. Храбрец. Возомнивший себя самым умным!