Так к чему весь этот фарс? Неужели судьи всерьез рассчитывают получить от Белла и Чайлдса признание? Или просто тянут время, дожидаясь решения Петербурга? Мои подозрения окрепли, когда контр-адмирал сообщил, что мы встретимся снова через неделю на новом и, вероятно, последнем заседании.

Прежде чем оно началось, конвойный отвел меня в комнату в другом крыле здания. Там меня поджидал один из судей, каперанг. Он несколько минут молчал, разглядывая меня в упор. Мне стало не по себе от затянувшейся паузы.

Мои опасения оказались провидческими. Судья без обиняков влупил:

— Ваше положение незавидно. Обвинения против вас крайне серьезные. Помимо судьбы «Виксена» нам следует решить и вашу.

— Ваше Высокоблагородие! Но мой арест был лишь фикцией, чтобы вырвать меня со шхуны!

— Суду о том ничего не сообщали, Атербет-Гасан!

Я реально напрягся. Это что же делается? Опять, как и принято на Руси, одна голова не ведает, что творит другая? Насколько я могу быть откровенным с этим капитаном? Проскурин ни слова не сказал, и, как назло, уехал из Севастополя.

— Вы можете навести справки обо мне у графа де Витта! Никакой я не Атербет. На Кавказе меня знают под именем Зелим-бей! — предпринял я попытку.

Судья фыркнул:

— Буду я с кавалеристами связываться! Вы, Варвакис, сами можете облегчить свое положение.

— Я весь внимание!

— Мы проведем ваш допрос. Вы подтвердите, что со шхуны было сгружено оружие и порох.

«Ага-ага! И похороню все надежды на меня у очень серьезных людей на всех берегах Черного моря, кроме западного. Что же делать?»

— Почему вы молчите? Что не понятно в моем предложении? — каперанг начал злиться.

— Я вас услышал! Все понятно. Вы только что предложили мне самому сунуть шею в петлю. Я погожу!

— Что за тон! Пошел вон, мерзавец! — судья сжал кулаки и шагнул ко мне.

Манера флотских распускать руки по поводу и без хорошо была всем известна. Но не на того напал! Я стоял в ущелье с револьверами против четырех тушинов и не дрогнул!

Я шагнул ему навстречу. По моим глазам он понял: я настроен решительно! Получив такой неожиданный отпор, моряк отступил. Судорожно сглотнул.

— Пожалеешь! — он, стремительно обогнув меня, выскочил из комнаты.

"Конечно, пожалею!' — усмехнулся про себя.

Зашагал следом в зал заседаний. Ничего хорошего там меня ждать не могло.

Можно было, наплевав на все, сослаться на того же Эсмонта или на генералов-кавказцев. Или предъявить бумагу, которой меня снабдил Фонтон. Но она осталась на гауптвахте вместе с черкеской и ноговицами. А даже если бы и была со мной? Все одно — не показал бы! Черт-черт-черт!