Мне не видно Оксанкиного лица, но готов поспорить, что на лице ее бл…дском сейчас самая что ни на есть масочная маска. А вот на Джесси – на той вообще лица нет. И мне ее почти жаль.
- Все. Мне пора, - типа, подрывается идти, очищая шпажечку, вытирая салфеткой рот. - Дома муж ждет. Голодный.
Почувствовав у себя на том месте, где когда-то была талия, мою руку, что потом скользит к животику и гладит его, оборачивается резво-радостно:
- О, любимый, это ты? Не выдержал, приехал забрать меня? – подмигивает им, стервоза. А плевать, они все равно окаменели от ужаса. – Ну, поехали-пойдем… Девчонки, по-ка! Хорошо потусоваться…
Во мне клокочет все, так сильно я на нее злюсь и так же сильно я хочу ее. Хочу разорвать ее собой на части… Но ведь нельзя… В ней – наш ребенок… А вдруг сделаю ей больно. Я должен любить ее нежно, хоть у меня сейчас все бурлит… Ни за что. Ни за что не заставишь меня устроить тебе сцену здесь, у всех на глазах. Коротко киваю Джесси, мол, я – танк, поняла, я – сама невозмутимость. А покерфейс – это с меня вообще пишут. Оксанке – так, для людей:
- Да, пойдем. А то я запарковался не очень, - а сам уже подталкиваю ее вон.
Когда мы вне зоны слышимости для них ждем лифта, легонечко запускаю руку ей в волосы, типа, по головке глажу, ласково прижимая к себе, тихо-нежненько урчу-шепчу ей на ушко:
- Ты… что… творишь… с-с-с-с-сучка… Ты… как… себя… ведешь… д-дрянь... - а потом, чтобы она не сомневалась на мой счет: - Сожру. Не посмотрю, что беременная, - сжимаю ее задницу, в то время как она с веселой, обезумевшей полу-ухмылкой смотрит на меня и слегка скалит зубки.
Потом она очень нежно проводит пальчиком по моему лицу, а я легонечко целую ее пальчик. Краем глаза вижу, что за этим издали наблюдают Джесси и Изабель. Плохо видно выражение их лиц, и я тут же забываю об их существовании.
Когда мы вместе с другими входим в лифт, она нежно касается губками моих губ и шепчет в них:
- У… бью… те… бя… дер… жись…
Облизать ее хочу. Всю. А потом съесть.
А она наблюдает за мной внимательно и так же весело. Да это ж маска, вопит все во мне… А под ней – буря… Мы все еще здесь, кругом люди, она не может… Но когда мы приедем домой, меня ждет тропическая буря…
По дороге она не делает мне минет, как тогда. Ей мешает живот. Она сидит и смотрит прямо перед собой, отражаясь в лобовом стекле, и на лице ее все тот же веселый, обезумевший осклаб… Пустые, застывшие, сумасшедшие глаза, как у свихнувшейся куклы.
Дома…
Если целовать до крови, схватив за волосы, ребенку ничего не будет… И я целую ее. Я грызу ее, как хищник грызет свой корм, она грызет меня, и мы ничего не говорим друг другу. Мы только вгрызаемся друг в друга и стонем, как два раненых зверя.