Есть еще одна вещь, которую я хочу сказать об идентичности. Причина, по которой политика идентичности была так сильна здесь и не так сильна в Европе, заключается не только в напряженности внутри рабочего класса. В Соединенных Штатах в 1955 году произошло объединение АФТ и КПП{66} . Оно представляло собой соглашение с бизнесом и правительством. И в некотором смысле этот шаг ознаменовал собой начало государства всеобщего благосостояния. Это соглашение гарантировало пенсии, защиту всевозможных прав трудящихся при одном условии: больше никаких забастовок, всеобщих или каких бы то ни было других. Итак, с 1955 года можно отсчитывать то, что французы называют «les trente glorieuses»{67} , то есть золотой век капитализма, который, что неудивительно, является еще и золотым веком социал-демократии. Это эпоха наибольшего процветания, потому что никаких забастовок не было. Пролетариат интегрирован в систему в беспрецедентной степени. Прежде объединение в профсоюзы было героическим поступком, как и сейчас на Юге и в некоторых отраслях промышленности, но в 1930-е годы такое объединение было очень важным делом. А теперь профсоюзы существуют, у них есть власть, и они интегрированы в систему. Я также хочу отметить, что во Франции большой профсоюз является коммунистическим. Партия обладает — или обладала — властью благодаря профсоюзам. Но еще одно существенное отличие от Соединенных Штатов связано с расой. Быть выходцем из Алжира или Турции — совсем не то же самое, что быть потомком рабов: человеком, чья история — история рабства. Факт наличия афроамериканцев в Соединенных Штатах означал, что за вопросами идентичности, за политикой, которую мы бы сегодня назвали политикой идентичности, стоит значительная масса людей, а в Европе всё не так, хотя и там эта политика стала гораздо сильнее, чем прежде, особенно в связи с иммиграционными кризисами.

Я уже упоминал, что студенческие группы во Франции 1930-х годов были фашистскими. Следует сказать иначе: студенческие группы во Франции были политическими. Да, в 1930-е годы это была фашистская политика, в послевоенный период — левая, но группы были политическими. В этом плане наша молодежная культура сильно отличается от французской. Режи Дебре — сошлюсь на него в последний раз — написал замечательную фразу, которую, к сожалению, мне приходится цитировать по памяти, поэтому она не настолько красноречива, как у него. Но, говоря о мае 68-го и великом студенческом бунте во Франции, Дебре пишет примерно следующее: студенты, эти Колумбы революции, отправились в Китай — а Китай в те дни означал культурную революцию, — но обнаружили, что приземлились в Калифорнии — а там секс, наркотики и рок-н-ролл. Вместо того чтобы вступить в ряды революционеров-маоистов, они вступили в молодежное движение США. Таким образом, фраза Дебре просто иллюстрирует некоторые различия, посредством которых происходят все эти вещи.