Итак, наступает период, когда людей начинают заключать в соответствующих местах более систематически. А как насчет освобождения из заточения? Первое, что вы хотите сделать, оказавшись в заключении, — это освободиться, верно? Иногда говорят — и это неплохая идея, — что маркиз де Сад был заключен в Бастилию по lettre de cachet{78} . Семья его жены, которая отчасти справедливо считала его непорядочным и ненадежным человеком, попросила короля о lettre de cachet. Lettre de cachet — это пустое письмо; вы вписываете имя человека, и он оказывается в темнице до конца своих дней. Маркиз де Сад был заперт в темнице, и темница эта называлась Бастилия. Говорят, когда в первые месяцы 1789 года в стране нарастало недовольство, когда народ начал поднимать шум, маркиз де Сад написал целую кучу маленьких записок — «Возьмите власть!», «Освободите себя!», — выбросил их в окно и это послужило толчком к взятию Бастилии. Что ж, это хорошая история. Позже маркиз де Сад стал мэром. Во время революции Париж был разделен на различные arrondissements{79} , как и сегодня. В каждом из них был свой мэр. Думаю, он был жирондистом, и если вы знаете что-нибудь о маркизе де Саде — а им, кстати, интересовались все герои этого курса, в особенности Барт, — то будете поражены, узнав, что де Сад был против смертной казни. Очень странно, да? Убийство людей было частью его литературы, но в политике он был умеренным. В общем, его арестовали и гильотинировали бы, если бы не наступил Термидор. Его выпустили, а потом снова посадили в тюрьму по приказу Наполеона, которому совсем не нравилась литература такого рода. Наполеон, как и прочие, сам что-то писал; однажды он написал роман. Но произведения маркиза де Сада были не просто литературой. Это показательно для нас. Куда Наполеон поместил его? Не в темницу, а в приют для умалишенных. Таким образом, внезапно происходит трансформация. Что-то происходит с тюремным заключением. Тем временем в приюте Сад продолжает писать и ставить пьесы, как можно увидеть в пьесе Петера Вайса «Марат/Сад».

Давайте проследим путь этой трансформации, которая станет для Фуко следующей великой разделительной линией, следующим великим периодом. Это приход филантропии и благотворительности, порожденных новым буржуазным государством и его революцией. У нас есть для этого слово: «гуманизм». Предполагается, что эти люди гуманны. Великие новаторы в сфере клиники, в лечении сумасшедших — это люди, которые хотели реформировать систему, которые считали эти вещи не физическими отклонениями, а болезнями. Они создают то, что стало нашими современными клиниками, — совершенно новую форму лечения. А тюремное заключение — каким оно было до этого периода? Я говорил о заключении, но применительно к преступникам типичной практикой была публичная казнь. Как вы, возможно, знаете, в Англии XVIII века за кражу вешали даже собаку. Вас могли казнить за кражу. И это сопровождалось шумными народными гуляньями, когда люди следовали за повозкой с заключенным. Речь идет не только о революционной гильотине, но и о потрясающем карнавальном колорите этих событий, когда присутствующие с жадностью вслушиваются в последние слова преступника. Существуют записанные баллады о великих преступниках. Разбойники с большой дороги, например, великие герои, которые, как Робин Гуд, часто помогают бедным. Поэтому люди собираются вокруг этих казней и распевают баллады. Фуко начинает эту книгу с одной из самых отвратительных публичных казней. Арнольд Беннетт, получивший известность благодаря посвященному ему эссе Вирджинии Вулф «Мистер Беннетт и миссис Браун», написал великий роман «Повесть о старых женщинах», где изображены английские путешественники, которые видят последнюю публичную казнь во Франции, и зрелище это, как вы можете себе представить, отвратительное. Фуко описывает одну из самых зрелищных казней — казнь человека, попытавшегося убить Людовика XV. Зачем заставлять нас проходить через всё это? Ну, как раз затем, что в романтическую эпоху на смену этим казням придут великие узники. Вся революционная литература посвящена пожизненным заключенным, русским, которых заперли в Петропавловской крепости в Петербурге, а затем отправили в Сибирь. В каждой стране есть свои знаменитые узники, навечно запертые в темницах. Но прежде, в XVIII веке, именно смертная казнь позволяет толпе наблюдать за тем, что происходит с человеческим телом, когда его расчленяют и четвертуют. Зачем? Есть книга, на которую все опираются, в частности Фуко; она написана немецким беженцем, членом кружка Георге, Эрнстом Канторовичем, и называется она «Два тела короля». Очевидно, что у короля обычное человеческое тело. В Японии, когда Хирохито умирал, было запрещено публиковать что-либо о его болезни в газетах, а представители японского правого крыла, очень активного в плане националистического поклонения императору, избивали людей, осмеливавшихся говорить о болезни Хирохито, которая в другом месте была бы предметом бесконечных статей и ежедневных пресс-конференций. В Средние века было ясно, что у короля два тела. У него есть обычное тело, но есть и идеальное, и любое преступление совершается по отношению к идеальному телу короля. Любое из этих преступлений — кража, убийство — является преступлением не в отношении жертвы — кому какое дело до жертвы? — а в отношении тела короля, и поэтому преступление должно быть искуплено телом преступника.