Как нам разобраться с уникальностью каждого делёзовского проекта? Мой метод, например, вызовет очевидные возражения: я установил некоторые связи (continuities), но при желании можно сказать, что все они фиктивны; другие сделали бы иначе, и в любом случае это грубые связи. К примеру, вскоре я скажу, что тело без органов — делёзовский термин, обозначающий синхронию. Это очень грубо — в том смысле, что любой делёзианец скажет вам: это не синхрония, это вообще не то же самое. Почему? Ну, это просто что-то другое, — может ответить делёзианец. К тому же мы знаем, что такое синхрония: она старая, почти традиционная; она скучна. Мы хотим чего-то нового. Тело без органов, конечно, что-то совершенно другое.

Любая попытка перевести новые и неизвестные вещи в привычные термины приведет к такому эффекту. Если, например, сказать, что предложенное Грамши понятие гегемонии — новая версия понятия идеологии, то грамшианцы ответят вам, что это совершенно разные вещи; это целый набор новых изобретений. Да, но как только вы переводите что-то одно во что-то другое, оно становится автономным. Уплывает в другом направлении. Обретает новую консистенцию, хотя я не хочу злоупотреблять этим словом. Перевод нового в старое, постулирование возникновения нового из старого — это всегда злоупотребление, и мы можем и должны его осуждать; но, с другой стороны, оно позволяет подступиться к очень сложным вещам, и я не знаю другого способа сделать это удовлетворительно.

Но теперь мы должны принять во внимание еще кое-что. Я говорил о стремлении Фуко всё выворачивать наизнанку — в том смысле, что он занимается выяснением того, что, как вы думаете, вы уже знаете, а затем говорит вам, что вы зря так думаете. Делёз действует не совсем так. Это не история идей и не структурализм. Делёз пишет о ряде не только традиционных, но и классических философов — о Дэвиде Юме, Бергсоне, стоиках, Лейбнице, Ницше, Фуко, а также о Спинозе, — но эти работы несколько отличаются от введений или трактатов. Что же он делает со всеми этими философиями? Ну, он берет их и превращает в версии самого себя. То есть все эти философы становятся тем, что Делёз с ними сделал. Они делёзианцы. Это совсем не то, что мы знаем из истории философии, и вряд ли хоть сколько-нибудь правдоподобно, чтобы все эти мыслители были делёзианцами. Конечно, у Делёза есть враги — Гегель и Платон, и они не делёзианцы, но сам факт, что они не делёзианцы, становится интересной трансформацией. В прежние времена всех очень волновали маски. Эта тема доминировала в модернизме — например, у Пиранделло. Можно сказать, что Делёз надевает маски и получается своего рода карнавал, на котором внезапно появляются Кант, Спиноза или Юм, но вдруг мы обнаруживаем: нет, нет — это не они. Это замаскированный под них Делёз.