Я могу сказать об этом лишь несколько слов. Снова наши старые хайдеггерианские друзья: онтическое и онтологическое. Все говорят, что в мире слишком много неравенства, что нужно сделать людей равными. Так? Это наша актуальная политическая проблема, прежде всего в Соединенных Штатах. А Рансьер говорит: нет. Нет, все и так равны. Само неравенство может возникнуть только на основе всеобщего равенства. В этом и проявляется его популизм: все уже равны. Думаю, это восходит к сартровской идее сознания. Если сознание — ничто, то все должны быть равны в своей ничтожности. Никто не является ничем, тогда как в нормальном социальном мышлении одни люди умнее других, у кого-то больше денег, а у кого-то — таланта, поэтому надо устроить мир так, чтобы смягчить это общее неравенство. Но что насчет онтического и онтологического? Позвольте мне привести другую оппозицию, отличную от la politique и le politique: политика versus полиция. Первоначальное значение слова «полиция» восходит к ренессансному слову, означающему «правительство». Охрана порядка означает управление, а не просто парней в форме с электрошокерами, применяющих насилие. Это не совсем то, что Фуко подразумевает под «правительностью». Речь идет о социальном порядке. И в этот момент вы видите, как много вещей, которые считаются политическими, сводятся к вопросам обеспечения порядка во всех смыслах, содержащихся в этой фразе: полицейская деятельность, упорядочивание, управление. Здесь мы возвращаемся к Лиотару: вопрос политики, стало быть, означает внесение фундаментального беспорядка в это полицейское упорядочивание. Он затрагивает нечто куда более фундаментальное, способное нарушить всякий порядок. Опять же, политика — явление крайне редкое. Если хотите, можно рассмотреть это с марксистской точки зрения, где единственными реальными историческими событиями являются революции. Добавьте сюда все неудавшиеся революции — и Рансьер говорит примерно то же самое. Политика возникает лишь тогда, когда дело доходит до настоящего кризиса.

Когда такое случается? Теперь мы получаем вторую версию формулы, связанной со словом «partage». La part, часть, доля: «причастность несопричастных», «доля обездоленных [la part des sans-part]»[141] . Это безумная формула, которая снова и снова повторяется в политике Рансьера. Вы знаете, кто такие обездоленные: угнетенные, пролетариат, любая группа, исключенная из этого сообщества. Рансьер часто отсылает к Платону и Афинам, что неплохо работает, ведь предполагается, что для Запада это было великим открытием демократии, но, разумеется, единственными людьми, имевшими право голоса, были мужчины-аристократы. Рабочие того времени, женщины, рабы — все они права голоса не имели. Это несопричастные. Но они причастны, ведь на уровне полиции, в обществе им отведена определенная участь. Им отведена участь, но эта участь заключается в их несопричастности, потому что они не принимают никакого участия в жизни общества, хотя по определению являются частью коллектива, в который входят все и в котором все равны. Именно на основе равенства они отбираются как несопричастные. Для них не существует partage.