Очевидно, что Нанси — человек левых взглядов, но мне кажется, что эта работа — антилевая. Я думаю, что левые вообразили, будто существует нечто вроде утопического состояния — состояния, которое отличается от того, в каком мы живем сегодня, и которое обладает некоей полнотой. Но кризис такого воображения в этот период знаменует собой момент, когда левые практически исчезают. И это будет политический вопрос — по крайней мере, один из них. В работе Нанси мы даже не подходим к вопросу о том, как сообщества могут быть связаны с обществами. Само сообщество в каком-то смысле невозможно, и мне кажется, что его работа — драматизация этой апории. Иначе говоря: как представить сообществосуществующим , если оно основано нанебытии ?

Я хочу перейти к Рансьеру, потому что считаю его работу замечательной, очень сложной, но весьма характерной для этого периода. Она появилась спустя десять лет после книги Нанси, вслед за бесповоротным концом Коммунистической партии, через который он прошел. Рансьер — еще один ученик Альтюссера и участник коллективного семинара под названием «Читать „Капитал“». Затем он порывает с Альтюссером и идет своим путем. Я думаю, что в работе Рансьера всё еще имплицитно присутствует некий марксизм, но здесь мнения могут разделиться. После разрыва с Альтюссером он пишет против него книгу, в которой обвиняет его — точно так же, как Альтюссер обвинял себя — в теоретизме. Он занимает классическую антиинтеллектуальную позицию, определяя Альтюссера как элитиста и утверждая, что марксизм сам по себе есть элитизм, поскольку любое понятие науки естественным образом подразумевает, что несколько человек знают, что такое истина, и затем распространяют ее среди других людей. Я бы сказал, что Рансьер — хотя сейчас слово, которое я употреблю, понимается иначе — радикальный популист, в том же смысле, в каком может возникнуть термин «рабочизм», когда кто-то верит, что лишь рабочие знают, что такое реальность, а интеллектуал всегда будет от этой реальности отчужден. Возможно, вы в курсе, что во Франции в 1968 году некоторые из наиболее радикальных маоистов отказались от своих профессий и работали на заводах, что принесло им немало вреда, порой и физического[140] . Рансьеру импонирует более общий популизм, включающий в себя «народ», простых людей, всех. Он осуждает интеллектуалов, ведь они по определению считают, что неким образом возвышаются над народом. Поэтому Альтюссер — элитист. Сама теория элитарна. И тем не менее Рансьер будет продолжать ею заниматься.

Он вспоминает знаменитое замечание Ленина о том, что революционная партия формируется рабочими и интеллигентами, не принадлежащими к рабочему классу, как и он сам. Это объединение рабочих и интеллигентов. Наша страна, как я уже много раз говорил, — страна антиинтеллектуальная. Звучит это и в самом деле очень плохо. Я бы хотел, чтобы у нас было более позитивное представление об интеллектуалах, чтобы мы знали, почему важны активные интеллектуалы, и гордились тем, что мы интеллектуалы. С другой стороны, все понимают, что интеллектуалы — и Сартр это часто драматизирует — предатели, классовые предатели. Интеллектуал пребывает в разладе со своим социальным классом. Если он решает идентифицировать себя с ним, то может стать не более чем представителем власти. Если же он отделяется от него и пытается присоединиться к другому классу — как это произошло в XVIII веке во время Великой революции, — то всегда остается под подозрением, ведь он никогда не сможет по-настоящему стать частью этого класса. Так было в рабочих движениях с самого начала — вечная подозрительность по отношению к интеллектуалу, который на самом деле не один из вас. Так что в этом смысле Рансьер — классический антиинтеллектуал, но в стране, где относятся к интеллектуалам совсем не так, как у нас. Не знаю, называл ли его кто-нибудь антиинтеллектуалом, потому что во Франции это не имело бы большого смысла, но его популизм очень странный.