Думаю, что идеи о других людях — самые оригинальные у Сартра. У Хайдеггера очень идеологизированное, консервативное понимание других людей, того, что он называет Mitsein{18} , и оно соседствует с презрением, которое консерваторы испытывали к массам, к толпе в 1920-е годы. Это не артикулированное отношение. Предшественником всего этого является Гегель с его великим моментом борьбы между господином и рабом. Мы еще к нему вернемся, но, возможно, не в этой части курса и не в течение этих недель. Взгляд — сартровская версия борьбы господина и раба. Когда я смотрю на другого, я — господин, а другой — раб, или, если угодно, серв. И наоборот, поскольку такое отношение обратимо. Мы вернемся к этому в связи с Фаноном, поскольку это одно из понятий, разработанных в фаноновском (и сартровском) антиколониализме.

Что это за семь различных видов отношения к другим людям?[18] Любовь, язык, мазохизм. Это отношения, в которых я являюсь объектом для субъекта, другого. Затем происходит поворот, и возникает странное отношение: безразличие. Потом идут позиции, в которых я — субъект, а другой человек — объект, это — желание (имеется в виду сексуальное желание; Сартр — один из немногих философов, по крайней мере того времени, кто теоретически осмысляет сексуальность), ненависть и садизм. Какой-то жалкий список отношений, да? Но это онтологические отношения. И ни одно из них не работает. То есть ни одно из них не в состоянии решить проблему моего отчуждения другим. Но это способы, которыми я пытаюсь это сделать.

Теперь о любви — это очень забавно, есть скандально известное высказывание Лакана: сексуальных отношений не существует (очень странное замечание, но мы вернемся к нему позже); по Сартру, мы говорим о взаимной любви, когда два человека действительно любят друг друга, но для Сартра это неверное название, потому что для него любовь — это желание быть любимым. А если оба человека в отношениях хотят быть любимыми, не возникает ли здесь своеобразная онтологическая проблема? Каждый хочет от другого чего-то иного. Дело не в том, что я люблю другого, а другой любит меня. Это означает оправдание существования, ведь каждый знает, что во всей литературе о любви, у Пруста, Вагнера и так далее, любовь — это шанс на оправдание моего существования. С любовью всё остальное общество, все остальные проблемы других людей исчезают, потому что влюбленные остаются одни в мире. Они находятся в своем особом мире, где никто больше не имеет значения. Конечно, если к ним врывается третий, то, возможно, с этой любовью что-то происходит. Но проблема в том, что в онтологическом плане каждый из них хочет от другого чего-то иного. Сартр не утверждает, что с онтической точки зрения любви не существует. Она, очевидно, существует. Он говорит, что любовь несостоятельна с онтологической точки зрения, ведь сказать, что я хочу, чтобы другой любил меня, означает, что я хочу быть оправданным в своем бытии. Я хочу обрести причину существования. А любовь другого ко мне означает, что я спасен. Я спасен в том смысле, что у меня есть причина существовать. И для другого дело обстоит точно так же, с той лишь разницей, что другой хочет такого же спасения от меня, и эти онтологические влечения несовместимы, как параллельные прямые, не пересекающиеся друг с другом в бесконечном пространстве. Они направлены на разное. Так что сартровский анализ любви очень интересен.