— Не дойдёт, — резко перебил директор. — Я разговаривал с Фроловым из головного офиса, — продолжил директор, понизив голос. — Сказал, что аудитор некомпетентна, ведёт себя вызывающе, не понимает специфики нашего производства. Предложил заменить её другим специалистом.

— И что Фролов? — спросил Жилин.

— Сказал, подумает. Но я его знаю, он не любит скандалов. Если я попрошу — уберут. Формально по соглашению сторон, без публичных разборок. Отзыв, естественно, не положительный, но и не отрицательный. Так, серая зона. На будущее ей будет непросто найти работу.

Я почувствовала, как где-то в груди ледяное спокойствие, как перед грозой. Они говорили обо мне и моей жизни, репутации, которую я строила столько лет. И говорили так, будто речь шла о сломанном принтере — «уберем, поставим новый».

— А как же её расчёты? — неуверенно подала голос Зуева, которая на совещании так ничего и не сказала. — Она же цифрами всё показала… про севооборот, про орошение… Там же логика есть, если честно посмотреть…

— Цифры можно пересчитать, — уверенно отрезал Коротков. — Мы дадим свои цифры с другими вводными. У нас свои эксперты, не хуже. Напишем, что нужно.

— Именно, — поддержал директор. — У нас есть своя экономическая служба. Подготовите альтернативный отчёт. А с Волгиной я завтра поговорю. Вежливо, но твёрдо. Пусть сворачивает аудит и уезжает. За неполные три дня мы ей заплатим, конечно, но без премии. И без пени за расторжение договора — там по соглашению сторон выходит, если она подпишет.

Я тихо выдохнула, чтобы не услышали. В груди похолодело, а потом снова стало горячо — так бывает, когда адреналин смешивается со злостью и обидой, и ты не знаешь, то ли плакать, то ли крушить всё вокруг. Меня хотели уволить за то, что я хорошо делала свою работу и не смолчала, когда они заливали мне уши своей «спецификой производства».

Я отлипла от стены и на цыпочках отошла от двери. Мне не нужно ничего доказывать этим людям, потому что они не готовы слушать.

Вернувшись в свою кладовку-кабинет, я села за стол, уставилась в экран ноутбука и долго смотрела на цифры, не видя их. Руки дрожали от бессильной, обжигающей ярости, когда ты прав, но правда никому не нужна, потому что она неудобная, потому что она рушит чьи-то планы на лёгкие деньги и спокойную жизнь.

Я заставила себя работать, пересчитывала, сверяла, искала ошибки в своих расчётах и в их отчётности, но нашла только то, что знала и раньше. Ничего нового, погоня за квартальным отчётом, экономия на всём — на почве, на воде, на людях. И неизбежный финал, который они отодвигали: через пять-семь лет хозяйство обанкротится, продадут его за долги, и новый собственник, если он окажется умнее, начнёт с того же, с чего советовала начать я.