Я открыла глаза.

Надо мной колыхался белый, полупрозрачный полог и был подвязан к четырём высоким столбикам кровати. Сквозь него сочился невыносимый солнечный свет. Совсем рядом нестерпимо жужжал комар, запутавшийся в складках ткани.

Я лежала на спине, глядя то на полог, то на комара, и пыталась собрать мысли в кучу.

Авария. Фура. Удар. Боль в плече...

Я прислушалась к себе. Тело было… чужим. Не болело там, где должна была быть боль от аварии. Но болело иначе, тягучей, ноющей болью, будто после долгой болезни. Ломило суставы, кружилась голова, и когда пыталась сфокусировать взгляд, комната плыла. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу, и я чувствовала металлический привкус во рту.

И ещё в комнате стояла жара. Не просто летняя жара, а та, от которой плавятся мысли и хочется лежать, не шевелиться и даже не дышать, потому что каждый вдох — это новый глоток раскалённого влажного воздуха.

«Кондиционер, — подумала я. — Где кондиционер в больнице?»

Кондиционера не было видно, но был москитный полог, деревянная кровать, высокий потолок и яркий свет.

Я медленно, с огромным усилием приподнялась на локтях. Руки дрожали от слабости, но я смогла увидеть всю комнату.

Это был не госпиталь.

Огромная, прямоугольная комната с высоченным потолком — метра четыре, не меньше. Стены выбелены известью, но не ровно, а пятнами, кое-где облупившимися, кое-где подёрнутыми желтизной. Пол из тёмного дерева с широкими досками, потемневшими от времени.

В комнате была темная массивная мебель. Массивный шкаф в углу был таким огромным, что в него можно было спрятать человека. Комод с мраморной столешницей, на которой стоял кувшин и чаша для умывания. Два кресла с вытертой обивкой, когда-то, наверное, красной, а теперь бурой, с протёртыми подлокотниками. Письменный стол на котором стояла чернильница, гусиное перо, подсвечник с оплывшим воском. Они выглядели настоящими с засохшими каплями чернил на деревянной поверхности и восковыми потёками, которые никто не счищал.

Гусиное перо.

Настоящее. А рядом с ним свечной огарок с фитилём, покрытым сажей. На подоконнике — керамическая кружка и глиняный кувшин, облитый глазурью, которая пошла трещинами.

Я смотрела на вещи и чувствовала, как внутри поднимается паника. Я в бреду? Но слишком много деталей, запахов, звуков, ощущений. В бреду так не бывает, там все размыто.

— Где я, — произнесла я вслух и прижала руку ко рту.

Мой голос! Он был хриплым, чужим, слишком тонким, словно у девицы.

— У меня контузия или кома, — снова произнесла я, прислушиваясь к голосу, а затем решительно откинула хлопковую простыню, прикрывающую мое тело.