Виктор больше не вслушивался в речь Петры. Он из вежливости кивал и поддакивал, угадав, что большего от него женщина не ждет. На сердце стало одиноко и даже пусто. Она, они с Оливером, о ком-то думают, беспокоятся, намереваются заботиться, а он? Ему эти заботы представляются бессмысленными и тщетными в сравнении с чем-то очень огромным, с чем-то совсем чужим, надвигающимся на них всех. И, в равной мере, чуждыми, потусторонними и очень размашистыми в отношении к его собственной жизни. Поэтому он не вслушивался, а просто следил за движениями ее губ и рук. Он предчувствовал наступление момента, когда она закончит говорить, попрощается и уйдет, и именно знание кратковременности близости доставляло ему высшее, художественное удовольствие. Петра не заметила ни того, что Виктор ее едва слушает, ни того, что он что-то ищет в ее глазах. Возможно, свою речь она на самом деле обращала не к нему, а к мужу. Наконец, фрау Дитрих излила душу. Взгляд ее, упершийся в Виктора, вдруг отразил непонимание, кто это перед ней и с чего она оказалась с ним на улице. Она вспомнила, как едва не спасовала перед молодым подонком, как едва не уступила в чем-то бородатому. И поняла, как же она устала. – Вы еще остаетесь, Вам ждать до конца приема, а мы пошли. Детям пора домой, и так всякого наслушались, – подвела итог Петра. Она, более не медля, позвала детей. Протянула Виктору длинную руку. Тому осталось попрощаться и потрепать по волосам Давида и Марка. Старший подался, младший отстранился. И они ушли. А Виктор остался. Он постоял, голым затылком упершись в шершавую стену, за которой работал доктор Дитрих. Вечер близился, а штукатурка еще сохранила солнечное тепло. Он глядел вослед странному существу о шести ногах. Ему тоже захотелось домой, махнув рукой на слепок зуба и на необходимость дальше латать канал. Ему захотелось присутствия боли. Но хозяин этого дня рассудил иначе, он захотел, чтобы Виктор довел до конца какую-то идею, им, хозяином, вложенную в восход и в закат. Жизнь состоит в коллизии разных реальностей, и только одна среди них последовательно связана из событий, петелька к петельке, как шерстяной шарф, что вокруг горла. Есть другие, сотканные тоньше, порой из прозрачных тканей. Только Виктор оторвал голову от стены, решившись двинуться домой, как дверь распахнулась и на пороге возникла неуклюжая фигура. Хромой что-то сердито говорил молодому спутнику, грозил кому-то. Но, увидев своего недавнего оппонента, он осекся. Два немолодых человека, не произнося ни слова, глядели