иногда шутит Оливер. Потому что драть зубы из мести – это зверство. Это недостойно ее. И дело в другом. Либо ей надо было тогда, в бассейне, сообщить всю правду угрюмым и не любопытным полицейским, либо остается идти дальше путем терпения и воспитания. Надо пойти в кирху… Мысль о кирхе вдруг привела Петру к пониманию, что ей делать дальше на благо других людей. А Виктор видел перед собой другой лицо. Он никак не мог найти в знакомых чертах той, которая ему недавно так нравилась. Лицо потеряло скальную строгость, которую вдруг озарял неожиданный, сильный и ровный луч. Морока паутинками легли на это лицо, покрывшееся оттого миллионом едва заметных морщинок. Тонкие губы шевелились, они приоткрывались и смыкались, но слова стали звуками одной слитной мантры. Виктору вспомнился пейзаж, который поразил его при приезде в Германию. Автобус проезжал поле, засеянное рапсом. Только развернулся май, небо висело выпуклым куполом, надутым, как парашют или платье женщины, беременной двойней. Оно без упрека несло в себе могучее чрево земли, и светилось отовсюду ровным аквамарином. А под ним, слева, справа, и повсюду простиралась сочная свежая, по южному налитая зелень. И меж двух бесконечностей, голубой и зеленой, верхней и нижней, огромным, но ясным прямоугольником отпечаталось поле. Ковер, отмеренный безупречной рукой, густо и высоко цвел рьяным желтым цветом, но не подсолнечным, не сложным, как Солнце, а самым простым желтым, сродни мать-и-мачехе. Простота желтого по причине ее ограниченности и абсолютной правильности не вступала в противоречие со сложными отношениями Земли с ее куполом. А по полю цветущего рапса шли подростки. Это были иностранцы, их было много, но над цветками видны были только черные шапочки их волос. Они двигались не вереницей, не клином, как птицы высоко над ними, стремящиеся в том же направлении, домой, в Вестфалию или Нижнюю Саксонию, с юга. Люди двигались россыпью. И вдруг улегся влажный теплый ветер. Стебли, оказывается, чуть пригнутые им, распрямились, обнаружив истинную длину – и накрыли головы. Те бесследно исчезли, утонули в желтом море, всхлипнувшем волной. Картина на этот миг стала идеальной. Виктор так и не увидел их больше, автобус увез его в другую даль. Но ему запала в память идеальная совокупность различных форм частного идеального, идеального в самом себе, и не предполагающего самой возможности быть усиленным ни большей сочностью, ни еще более прямой линией. Запала в память особым качеством гармонии в самый миг поглощения человечка.