Только тренировать в «Динамо» я не решился. Придется кого-то из своих отсеивать, кого-то держать в ежовых рукавицах. А то не в моем характере. С юности не любил самого словосочетания «ежовые рукавицы». Зато как консультант и методист я, как говорили раньше, обрел широкую известность в узких кругах. Занимался со своими единоборцами, а потом стали звать и к бегунам, и к пловцам. Вот и Полусотников оттуда.

Мой спутник, как мне показалось, угадал по моему лицу, что мысль вернулась к его персоне.

– А как Вы меня выручили! Без Вас я бы точно тогда на дно ушел. Списали бы, как колоду.

Меня не удивила прозорливость собеседника. Я не сфинкс, никогда не обладал талантом непроницаемости лица. Тем более, чиновник, чиновник российский, чиновник азиатский – уж простите за такое обобщение – чиновник существо пластическое, развившее обостренную чувствительность, способное улавливать, когда мысль касается его самого. Что же до моей спасительной миссии в отношении Полусотникова, то я не смог вспомнить, о чем он. Память раздобыла старательный ластик, которым каждый день подчищает ненужное, и я на нее за это не в обиде.

Моя очередь подошла, я купил предмет старческого вожделения, и направился домой. Полусотников предложил подвезти, но зачем мне, до Кадашей… Я и в стужу, и в дождь стараюсь пройти пешком, а тут сочный еще, московский октябрьский день, сухой, как морозный лед. Я отвык от прогулок вдвоем, забыл, как смотреть в сторону, идя вперед, но Полусотников проводил до самого дома, шофера оставив ждать посреди Пятницкой. Он не был навязчив, нет. Я подумал о том, что он ждет от меня невозможного – подтверждения тоске по какому-то «тому времени», тоске, прорывавшейся на каждом его шагу в одышке, в тяжелом вздохе. Но я не привык разделять жизнь на этапы, на прошлое и настоящее, на ту и эту. Эта моя особенность коренится в допущении, что сам я – это нечто иное, нежели то, что участвует в событиях собственной жизни, это нечто более неизменное и ценное. Мне представляется, что человеческое достоинство если в чем-то и может черпать сок, кроме как в черной воде гордости, так тут, так это тот самый источник. Но мой бывший подопечный – молодой еще человек по нынешним меркам – рвался душой в прошлое, к своим победам, к трудной осмысленной простоте, и я ему в этом не помощник. Хотя хорошо, если есть душа.

У массивной двери, отделяющей подъезд старого дома от улицы, он протянул мне руку и, уже попрощавшись, спросил:

– Профессор, а как Дед? Жив он, здравствует?

Я пожал плечами. Я не понял, кого он имел в виду. Он ушел, мной разочарованный.