Что это, контест между нами, кто больше выпьет? Дольше останется, уйдет последним? Только она не знает, что силы неравные – я не один. В группе поддержки в кармане у меня голубая колючка, ее колючка. Такая же надоедливая, как она.
Уже поздно, да я и давно забил на время. Мне нормалек вот так вот. Мне никто и ничто не мешает рассматривать ее. Ко мне никто не клеится, в отличие от нее. Публика тут интеллигентная, небедная и отчасти немолодая и клеятся они ненавязчиво. Она отшивает одного, другого. Что ж так? Так у нее сэтим серьезно? Или мы разборчивы? Или меня стесняется?
Кажется, она устала. Почему тогда не уходит? Я тоже постепенно устаю. Лонг Айленды становятся вокруг меня в длинненький хоровод, в котором кружатся нанизанные на стаканы лимонные дольки. Мне тоже пора, но я жду, пока уйдет она, а она тоже ждет и не уходит. Пасем друг друга, пасем, пасем... Это абсурдно и смехотворно, и никто из нас не спрыгивает в сторону. Мне не хочется, чтобы разошлись все, и мы остались с ней в этом баре вдвоем, а потом нас бы так же вдвоем и выставили.
Не знаю, когда и как, но, видимо, мы оба готовы и почти синхронно поднимаемся со своих мест. Мы расходимся по домам одновременно, не глядя друг на друга. Она выходит на улицу первая. Я не уловил, когда она заказала себе такси, потому что оно уже ждет ее у входа. Когда она садится, я вдруг понимаю, что ощущаю легкую панику, будто сейчас прямо у меня из-под носа уйдет мой поезд.
Кажется, я надеялся выйти и поймать такси вместе с ней. Возможно, даже заговорить с ней, если придется ждать на улице. А теперь она уезжает от меня. Уезжает, даже не глядя на меня. Домой, где ее ждет Ленка, или к тому? А я что, за ней поеду? Я жалок, оказывается. Жалкая, раздолбанная пьянь. И не только пьянь. И почему оставил дома поршень? Вот бы шары у нее были. Ее таким удивить – раз плюнуть. Достойная кульминация для такого дебила, как я. А, нет, пьяный же, типа...
Прыгаю в первый же гребаный таксомотор, оказавшийся поблизости, говорю наугад адрес и маршрут. Вокруг площади Аденауэра кругом светофоры, так что держаться за ней несложно. Она выходит на Верраштрассе возле зоопарка. Как я и полагал, она, кажется, опять живет у Зузи. Что ж, теперь я знаю, где она живет. Не оглядываясь на мою тачку, идет в дом - не заметила или просто все равно ей? Я вылезаю и тоже иду, только к себе.
Меня нет здесь, на этой голой декабрьской аллее. Это не я иду, а поскольку не я, то и объяснить себе ничего не могу. Что мне надо еще от нее? Зачем торчал вокруг нее, пас ее, как блудную козочку? Коза, бл...ть. Вроде все друг другу сказали. Э-э-эм, то есть, вообще-то мы ничего, совсем ничего друг другу не сказали. А что, надо было говорить? – спрашиваю уже в спальне у потолка, который более не беспокоят всякие там левые подсветки. А и не надо больше ничего синего, у меня теперь есть голубое, колючее и надоедливое. Может избавиться, не таскаться больше с ним? Не-е-ет, ни хрена. Оно приросло, оно теперь – часть меня, его теперь с мясом не выдрать. Надо вживить его в себя. Так и сделаю. Больной.