- Ксюш, да ладно... – кажется, Ленка не в первый раз это слышит.

А Оксанка хлопает еще одну текилу:

- Замуж за него хотела. Прикинь? За него. Я.

- А он сам не говорил про это? Не намекал?

- Че-го-о? Да какое там – намекать... Он даже - прямым текстом, ему, мол, хорошо и так...

Страсти, бл...ть, накаляются. Замуж? За меня? Когда? До или после того, как трахнула этого, ретировавшегося? И на что я? Чтоб догнаться илиvorglühen , подогреться? Тупая, безмозглая тварь.

И бл...ть, ломит. Ломит же, сука. Трахнуть ее хочу. Реально хочу. Похер, что там было и чего не было. Да, я больной, знаю. И мне плевать. Лечение не прошло успешно – один черт. Я знаю, какая она жаркая бл...дь в постели. Это все сказочки, что можно вот так вот забыть. Ни хрена нельзя. Я все помню, помнит и он. И единственное, что ему сейчас надо – это завалить ее, вставиться, надеть на себя и трахнуть пожеще. А потом выбросить. Что, дождаться, чтоб она хорошенько набралась? Пойдет со мной тогда? Вряд ли.Она же с кем попало не трахается . Чтоб пошла, надо, чтобы до беспамятства. Пьяный секс. Мне надо? Не уверен.

Она вдруг видит меня и брезгливо кривит губы. От моего вида, что ль? Осознаю, что, оказывается, не могу переносить ее лица, когда оно такое. Заехать ей? Да нет, не бью я женщин, какими бы дрянями они ни были. Это ниже моего достоинства и это противозаконно. А я, типа, знаю закон и чту его. Типа.

А ее прорывает, и она начинает истерически посмеиваться, негромко так. А и не надо громко. Нарывается все равно. Но нет, не проймешь. Я в гребаном танке, поняла? Я – гребаный танк. И по жизни теперь передвигаюсь только на ковре-вертолете. От того и гоню немножко.

А это напрягает – стебаться вот так, про себя... Что, устроить пьяный дебош? Тогда пинка под зад из этого оперного бара получу я, а она останется да надо мной посмеется. Мне надо? Нет, точно нет. Собери яйца, урод. Всего лишь тупая, пьяная девка, убеждаю себя. Всего лишь.

Рассматриваю ее уже почти в упор,осматриваю . Да, раздеваю глазами – черт, а почему бы и нет? Всем можно, а мне нельзя? Лицо бывало посвежее. В каком-то платье, не знаю такого. Новое? Что, тожеон ей выбирал? И – я разочарован: а где мои любимые красные туфли? Или он не разрешает ей их надевать? Я бы разрешил. Но я в прошлом.

Она почти не смотрит в мою сторону, лишь иногда дарит мне нарочито равнодушный взгляд. Такой, что почти насмешлив в своей равнодушности. Они больше не разговаривают, она опять пьет. Пусть пьет. Сказать, чтоб принесли ей еще? Просечет, что это от меня и не будет пить. Ленка уговаривает ее поехать домой, но она только сидит, пьет и молчит. Наконец, Ленка сваливает, и она остается одна.