— Пап, мы... — начинаю я.

— Даю вам один день, — обрывает он. — Один день, чтобы образумиться. Если вы завтра не появилась, я сам приеду и заберу вас силой.

Он разворачивается и уезжает, оставляя за собой облако пыли.

Мы стоим во дворе ещё долго после того, как пыль от отцовской машины оседает на придорожных лопухах. Я чувствую, как внутри у меня поднимается тошнотворная, знакомая с детства паника — та самая, что накрывала меня всякий раз, когда отец говорил тем самым ровным, не терпящим возражений тоном.

— Может, пошлём его, — тихо предлагаю я. Но слышу, что в собственном голосе нет прежней уверенности, только усталая, надтреснутая бравада человека, который всю жизнь боролся с отцовским авторитетом шутками и напускной лёгкостью.

— И что дальше? — спрашивает Максим. — Контракт с Бондарем рухнет, триста человек останутся без премий, а то и без работы, если начнётся цепная реакция с поставщиками. Отец не блефует, Гриш. Он никогда не блефует.

Мы оба молчим, глядя туда, где скрылась машина. И я впервые за это лето чувствую себя не мужчиной, отвоевавшим у отца право на собственную жизнь, а мальчишкой, которого снова, в который раз, поставили перед фактом.

Соня

Тётя Зоя влетает в наш двор с новостью раньше, чем братья успевают дойти до меня сами:

— К Дементьевым отец приезжал, важный такой, весь в костюме, кричал что-то про Аллу и Киру, про женихов!

Мама медленно поворачивается ко мне, и по её лицу я вижу, как складывается мозаика — растрёпанное возвращение под дождём, странное поведение последних недель. Я рассказываю ей всё, с самого начала, и мама, вместо того чтобы кричать, только тяжело садится на лавку.

— Ох, доченька. Ты хоть понимаешь, во что ты вляпалась?

Вечером я иду к дяде Толиному дому сама, потому что чувствую: пришло время не просто мечтать под звёздами, а посмотреть правде в глаза. Максим и Гриша выходят мне навстречу, оба мрачные, и по их лицам я понимаю, что весь тот разговор у ночного костра сейчас будет пересмотрен заново, но уже без иллюзий.

— Триста человек, — тихо повторяю я слова, которые уже успела услышать от тёти Зои. — Ваш отец сказал — триста человек работают на вас. Контракты на пять лет.

— Соня, это не значит... — начинает Максим.

— Значит, — перебиваю я, и голос у меня дрожит, но я заставляю себя договорить. — Максим, посмотри на меня честно. Как это будет выглядеть? Не сегодня, не здесь, под звёздами, где нас никто не видит. А там, в городе, перед вашим отцом, перед советом директоров, перед моими коллегами, перед всем миром. Я — ассистентка, которая встречается сразу с двумя братьями-начальниками. Вы представляете, что об этом скажут? Что это сделает с вашим бизнесом? С вашей семьёй? С моей репутацией, в конце концов, потому что мне ещё работать и жить в этом городе?