Максим

Мы стоим втроём в темнеющем дворе, и я чувствую, как то немногое настоящее, что у меня было за последний тридцать один год, рассыпается прямо у меня на глазах. Не потому, что кто-то из нас разлюбил, а потому, что весь мир вокруг нас слишком мал и слишком жесток для того, чтобы вместить то, что случилось этим летом. Небо над двором уже совсем тёмное, высыпают первые звёзды — те самые, что светили нам на лугу всего несколько ночей назад. И от этого контраста, от того, что небо остаётся точно таким же прекрасным, а жизнь внизу только что рассыпалась в прах, мне становится физически больно, будто кто-то методично, ребро за ребром, ломает мне грудную клетку изнутри.

— Летнее наваждение, — говорю я тихо, будто это может сделать боль меньше. — Просто скажем себе, что это было летнее наваждение. Такое бывает. Жара, деревня, свобода от отца — конечно, голова кругом пошла у всех троих.

— Ты правда в это веришь? — тихо спрашивает Гриша, и впервые за весь разговор в его голосе нет ни капли привычной лёгкости.

— Нет, — честно признаюсь я. — Не верю ни единому слову. Но я не знаю, как иначе нам всем троим жить дальше, если мы не договоримся забыть.

Соня плачет тихо, не всхлипывая, просто слёзы катятся по щекам одна за другой, поблёскивая в свете звёзд, и ни я, ни Гриша не решаемся её обнять. Потому что мы только что вслух пообещали друг другу, что больше никогда этого не сделаем, и это, наверное, самое трудное обещание, которое мне доводилось держать за всю мою жизнь. Стоять в двух шагах от женщины, которую любишь больше жизни, видеть, как она плачет, и не иметь права протянуть руку.

— Договорились, — шепчет она наконец. — Оставляем это лето здесь. В Сосновке. И никогда больше о нём не вспоминаем.

Она разворачивается и уходит в темноту, в сторону маминого дома. А мы с Гришей стоим рядом, два взрослых мужчины, разучившихся за один вечер радоваться хоть чему-то. Я думаю о том, что три недели назад приехал сюда за передышкой от навязанной женитьбы, а уезжаю, потеряв единственную женщину, ради которой готов был бы разорвать все контракты отца до единого.

Гриша молча садится на ступеньки крыльца, обхватив голову руками, и я впервые вижу, как по щекам моего неунывающего младшего брата текут настоящие, взрослые слёзы. Не те, что льются от обиды или усталости, а те, что приходят, когда теряешь что-то по-настоящему важное собственными руками. Я сажусь рядом, кладу руку ему на плечо. Мы сидим так, вдвоём, в темнеющем дворе дяди Толи, слушая, как где-то вдалеке доигрывает последние аккорды деревенская гармошка.