— Уехали, — говорит она просто, и в этом одном слове столько же боли, сколько и в моём собственном молчании. — Толик расстроился шибко. Привык уже, что помощники в доме. А тебе привет передавали. Оба. Максим сказал — мы ничего не забудем.

У меня перехватывает дыхание от этих слов, будто кто-то невидимый сжал мне грудную клетку в кулак. Я стою посреди двора тёти Оли, чувствуя, как земля под ногами предательски покачивается. «Мы ничего не забудем» — эта короткая фраза звучит для меня сейчас громче любого признания в любви. Потому что в ней кроется вся та невозможность, вся та несправедливость нашего решения, от которого мы все трое, оказывается, страдаем одинаково сильно, просто каждый в своём отдельном, изолированном коконе боли.

Я киваю, не в силах произнести ни слова, разворачиваюсь и иду дальше по улице, вдоль пыльной дороги. Той самой дороги, по которой две недели назад впервые тащила свой чемодан с непослушным колесом, полная наивной уверенности, что еду отдыхать от мужчин. Пыль поднимается за моими ногами точно так же, как тогда. Только теперь я остаюсь одна, посреди опустевшего лета, которое ещё вчера казалось мне таким полным, таким невозможно счастливым. А сегодня превратилось в выжженное поле после пожара.

Я иду медленно, нарочно медленно, потому что дома меня ждут мамины сочувственные взгляды, а здесь, на пустой дороге, между двумя рядами покосившихся заборов, я могу наконец не притворяться сильной. Слёзы текут сами по себе, без всхлипов, без судорог, просто катятся одна за другой, будто открыли невидимый кран. Я не вытираю их, потому что вокруг ни души, только куры разбегаются с дороги при моём приближении, да где-то далеко мычит корова. Всё вокруг продолжается точно так же, как продолжалось всегда. Солнце садится в те же самые тополя, пахнет тем же самым парным молоком и дымом от печей. И от этого спокойного, безучастного продолжения обычной жизни мне почему-то становится ещё больнее, будто всему миру наплевать, что моё сердце только что раскололось надвое.

Гриша

Всю дорогу до города мы с Максимом молчим — так же, как молчали и в тот, первый раз, когда ехали сюда, полные надежд на месяц свободы. Только тогда молчание было лёгким, предвкушающим, а сейчас оно тяжёлое, как мокрая земля. Оно давит на грудь так, что временами хочется просто открыть окно и заорать что есть сил, лишь бы выпустить хоть немного этого невыносимого давления наружу.

— Ты как? — спрашивает Максим где-то на середине пути, впервые за час нарушая тишину.

— А ты как думаешь, — отзываюсь я глухо, глядя в окно на проносящиеся мимо поля подсолнухов, те же самые, только теперь уже клонящиеся от спелости. — Я оставил там единственного человека, ради которого готов был бы бросить всё, что у меня есть. И сделал это своими же собственными руками, произнеся вслух какие-то красивые слова про ответственность.