Баба Уля долго молчит, глядя на меня своим пронизывающим взглядом, а потом садится на перевёрнутое ведро рядом и похлопывает ладонью по земле рядом с собой — приглашение сесть, которому я, вздохнув, подчиняюсь.

— Слушай меня, дитятко, — говорит она тихо. — Я на своём веку трёх мужей похоронила и одного бросила сама, потому что он бил. Я знаю, что такое боль, от которой хочется лечь и не вставать. Но запомни одно: горе — оно как гроза. Пока идёт — страшно, темно, кажется, конца не будет. А потом проходит. Не потому, что забываешь, а потому, что жизнь сильнее любой грозы, дитятко. Она всегда сильнее.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и мы сидим так, две женщины посреди огорода, пока солнце медленно клонится к закату, красное и тяжёлое.

Ленка с Настей забегают ко мне через несколько дней, обе взбудораженные, обе полные вопросов про тех городских, что вдруг взяли и уехали. Я стараясь звучать как можно небрежнее, отвечаю что-то невнятное про «дела у них там в городе». Хотя внутри у меня всё сжимается от одного упоминания.

— А ты чего смурная такая ходишь? — прямо спрашивает Настя, разглядывая меня с прищуром. — Уж не втюрилась ли в кого из них, часом?

— С чего ты взяла, — вру я, чувствуя, как заливаюсь краской.

Но, к счастью, девчонки списывают это на жару и переключаются на обсуждение чьей-то деревенской свадьбы, а я сижу рядом, кивая невпопад, разглядывая свои руки, покрытые мозолями. Думаю я сейчас только об одном: что где-то там, в четырёхстах километрах отсюда, в стеклянных высотках, живут два человека, без которых мне теперь трудно даже дышать полной грудью. Смех подруг доносится до меня будто сквозь толстое стекло, приглушённо, а перед глазами то и дело всплывают картинки — то вишнёвый сад, то стог сена, то две пары рук на моей талии одновременно. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы вернуться в реальность деревенской жары, где на самом деле нет ни грозы, ни звёзд, ни их двоих.

Кристина заходит как-то вечером, без предупреждения, садится рядом со мной на скамейке, и мы долго молчим, глядя на закат.

— Не срослось, значит, — говорит она наконец.

— Не срослось, — киваю я.

— Жаль, — вздыхает она искренне. — Я, честно говоря, надеялась, что у вас получится. Редко видишь, чтобы так друг на друга смотрели, как вы трое.

Я молчу, потому что мне нечего на это ответить, а горло сжимает так, что я боюсь снова разрыдаться при почти незнакомой девушке, которая, как оказалось, единственная во всей деревне по-настоящему поняла, что мы потеряли.

— Знаешь, — говорит Кристина тихо, глядя на гаснущее небо, — а я вам завидовала. Не по-злому уже, а так, по-хорошему. Думала, что вот бывает же на свете такое — чтобы двое мужиков одну девку любили так сильно, что готовы были друг с другом мириться, лишь бы ей было хорошо. У нас тут таких историй не бывает, Сонь. У нас тут либо один, либо никого.