— И ты готов уничтожить наш дом, чтобы впитать высвободившуюся энергию? Энергию… которую породят миллионы смертей? Сотни лет вы все, — обвёл он рукой группу Рейнгейта, — будете смотреть, как умирает мир! Словно падальщики питаться за счёт этих смертей! Этого ли вы хотите?

— Да.

— Понятно. Тогда… если у тебя осталась хоть капля благородства, Рейнгейт, прими мой вызов. Пообещай, что прикажешь своим прихвостням прекратить уничтожение Зуртарна, если я выиграю.

— Конечно, — развёл руками Бог Всех Королей. — Только не прихвостням, а братьям и сёстрам. Слышали его? — через плечо он обратился к своей группе. — Не смейте выставлять меня в плохом свете, если я проиграю. Хотя… — он придавил Археуса тяжёлым взглядом. — Этого не потребуется. В бой.

На мгновенье пространство вокруг двух богов слегка поплыло и замерцало, будто в воздухе появились микроскопические конфетти. Дышать стало чуть тяжелее, а ощущения в теле были такими, словно меня заставили поднимать тяжёлую тумбочку по лестнице на пятый этаж.

В голове успела мелькнуть мысль, что попади я в воспоминания обычного человека, а не бога, этот момент воспринимался бы иначе. Уверен, у простого смертного как минимум бы подкосились колени от божественной мощи. Концентрированная энергия богов, готовых сойтись в битве, просто придавила бы несчастного. Вряд ли бы убила, но…

Археус и Рейнгейт одновременно рванули навстречу друг другу, прервав мои праздные размышления. Сердце отозвалось режущей болью на начало схватки. Биргейн переживал за своего лидера и…

И за Рейнгейта тоже.

Время вокруг меня словно замерло, как бы избито это ни звучало. «Снаружи» прошло едва ли половина секунды, однако её мне вполне хватило, чтобы полностью понять будущего Безумного бога.

Он ведь действительно не хотел этой битвы. Не хотел сражаться с «братьями». И даже сейчас в глубине души ужасно страдал, не желая смерти никому из присутствующих.

«Зачем они пошли против Древних?»

«Зачем изменили мир?»

«Зачем хотят уничтожить мир?»

«Ведь нам так хорошо было… всем… вместе…»

«Нести людям свет, знание, справедливость, добро…»

«Гармонию».

«Неужели всё это ничего не значит для вас, братья и сёстры? Неужели жажда силы и власти для вас оказались важнее того, во что мы все верили? Того, чему нас учили?»

«А ведь и мы тоже предали их…»

Биргейн страдал. От того, что уже совершено. И оттого, что они не могут предотвратить ещё большее зло. Как бы я ни пытался понять, что же именно произошло раньше, когда «Боги Праведности», прикрыв глаза, стояли в сторонке, не влезая в дела Рейнгейта, так и не понял. Эти воспоминания Биргейна мне были недоступны. Я видел только боль от перекручиваемой через жернова души памяти.