Мы вышли в коридор. Дверь была не заперта, стражи я тоже не обнаружила. Неужели дракон-некромант настолько уверен в своих силах?

— Где мы?

— В убежище Талрема, — отозвалась первая тень. — Отсюда нет выхода. Полог такой мощи, что его никому не разбить. В нём магии на многие сотни лет хватит даже без подпитки.

М-да, дела… и как мне выбраться?

— А путь отсюда вы знаете?

— Не выйти. Полог не пропустит без согласия Талрема.

Засада. И как разбить этот полог?

Внезапно тени исчезли. Я уже догадалась, кого увижу, и не ошиблась. Ко мне по коридору направлялся Талрем. Тёмные одежды развевались при ходьбе, а сам мужчина выглядел расслабленно-уверенным.

— Уже очнулась? — уточнил он, поравнявшись со мной, и взял меня за руку, чтобы запечатлеть на пальцах поцелуй. Вот только ладонь я вырвала, спрятав её за спину. — Всё ещё ершишься? Любая на твоём месте была бы сговорчивее со мной, умоляла, чтобы я её спас. Тем более от твоей жизни зависит и жизнь твоего истинного.

— Как будто вас волнуют наши жизни, — произнесла с раздражением.

— Меня волнует жизнь моей дочери. Когда кулон подаст сигнал, я передам наполненный чернью источник твоей сестре. Она отдаст душу, а пощадить ли тебя… даже не знаю.

— Как вам нравится упиваться собственной властью, — заметила я. — Где Эрелин?

— Судя по всему, ещё спит.

Она ещё не знает об уготованной ей судьбе.

— Вы ведь знаете, что Эрелин ждёт вашего ребёнка, — произнесла глухо. — Точно такого же, как и ваша дочь. Неужели вы не понимаете, что уничтожите и его? Неужели в вашем сердце не осталось ничего светлого?

— Не такого же, Джесселин, — достаточно равнодушно откликнулся он. — Он не выживет. Ни один не выживал. Видишь ли, моя дочь — от истинной, которая не вынесла горя после смерти дочери. Тогда же я провёл ритуал, связав свою жизнь, и отсёк своего дракона — он бы возвращал меня в боль утраты истинной. Я бы сошёл с ума и однажды умер. Этот плод — ребёнок моей человеческой натуры, но мои гены — драконьи, поэтому и ребёнок будет драконом. Но неистинная выносить его не способна, он убьёт её и умрёт сам.

На сердце похолодело. Я понимала, о чём он говорит, но всё же это было ужасно.

— Вы — чудовище, — рыкнула я. — А я вас еще защищала… Думала, какие благородные у вас мотивы — воскрешение и месть за надругательство над любимой дочерью. Но за эти годы во тьме от вас не осталось ничего… человеческого или, правильнее будет сказать, драконьего. Вы сам — сплошная чернота.

Он даже не собирался со мной спорить. Смотрел на меня устало. Ему ведь не один век… эта боль культивировалась в нём сотни лет! И что я пытаюсь ему доказать, девятнадцатилетняя девчонка, только начавшая жить?