Я сидела, медитативно раскладывая кисточки по цветам. Знаете это потрясающее чувство, когда простая механическая работа спасает от лишних мыслей? Идеально. Сидишь, перебираешь деревянные палочки, слушаешь шум моря.

Тишину нарушил жуткий резиновый скрип. Будто кто-то жевал автомобильную покрышку. Следом раздалось деловитое, громкое покашливание.

Пространство у стола оккупировала девчонка лет пяти. В руке она сжимала гигантского надувного дельфина – именно он терся мокрым боком о деревянную стойку. Пространство за ее спиной пустовало. Родители, по классической курортной традиции, растворились в толпе.

— Здрасьте. Мне надо самого страшного динозавра, — заявила юная леди, указывая пальцем на полку. Она выдержала паузу, видимо, вспомнив уроки этикета, и деловито добавила: — Пожалуйста.

— Хороший выбор, — я выдала ей ярко-желтый фартук. — Только почему самый страшный динозавр, а не милая кошечка? И кстати, родители в курсе твоих творческих планов?

— Папа добывает гигантскую сладкую вату воооон там, — она махнула рукой в сторону ларьков. — Велел ждать в тенечке, а у вас тут динозавры. Я решила совместить приятное с полезным. А кошечки — это банальщина. Я оригинальная девчонка.

— Логично. В какой цвет красим этого эксклюзивного монстра? Зеленый?

— Зеленый – это слишком просто, — тяжело вздохнула юная художница, забираясь на стул. — Он будет розовым. И с фиолетовыми блестками. Хищник под прикрытием.

Я искренне оценила масштаб фантазии и выдала ей банку с требуемой гуашью.

— Хвост красим в первую очередь, — деловито скомандовала Майя, старательно орудуя кистью. — Для максимального устрашения противника нам будут нужны фиолетовые пятна.

— Как скажешь, — согласилась я, пододвигая к ней баночку с блестками. — Макай самый кончик, только аккуратно.

Мы как раз выводили идеальный сверкающий круг на спине этого монстра, когда пространство шатра буквально содрогнулось.

Внутрь влетел мужчина. Грудь ходуном, рубашка прилипла к телу, по вискам катится пот.

— Майя! — он сгреб ребенка в охапку прямо со стула.

Девочка возмущенно запыхтела, размахивая испачканной кисточкой:

— Папа, пусти! Розовый сохнет!

Он поставил ее на землю, убедился в сохранности и резко развернулся ко мне. Лицо красное от адреналина, дыхание сбитое, тяжелое.

— Вы в своем уме?! — он навис над моим столом, упершись руками в столешницу. — Ребенок пропал двадцать минут назад! Я поднял на уши половину набережной! Почему она сидит тут, а вы молчите?!

Еще вчера я бы вжалась в стул. Начала бы оправдываться, лепетать извинения, чувствовать вину за весь мир.