Буквально через пять минут перед нами появился пузатый глиняный кувшин, покрытый крупными каплями конденсата, и два граненых стакана. Ашот поставил на середину стола огромную тарелку, доверху набитую мелкой жареной рыбой, гору крупно нарезанных помидоров и пышный, горячий лаваш.
Зинаида разлила рубиновую жидкость по стаканам. Стекло мгновенно запотело от холода.
— За нас, красивых, — она подняла свой стакан. — И за твое боевое крещение.
Я сделала глоток. Ледяная, чуть терпкая сладость обожгла горло, мгновенно разливаясь по телу мягким теплом. Это было невероятно вкусно. Никакое ресторанное вино шло ни в какое сравнение с этим простым, домашним напитком из грубого граненого стакана.
Зинаида отломила кусок лаваша, ловко подцепила за хвост золотистую рыбешку и отправила ее в рот целиком.
— Ешь руками, — скомандовала она, заметив мою заминку. — Барабульку вилкой ковырять – это преступление против природы.
Я неуверенно взяла теплую, покрытую хрустящей корочкой рыбку. Откусила. Нежное, тающее мясо в сочетании с соленой хрустящей панировкой оказалось просто божественным. Я жевала, слизывала густой сок от помидоров с подбородка, пачкала пальцы в масле и чувствовала себя абсолютно счастливой.
Никаких правил этикета. Никаких переживаний о том, как я выгляжу со стороны. Никакого контроля над осанкой. Я сидела, сгорбившись над пластиковым столом, ела самую вкусную еду в своей жизни и запивала ее ледяным терпким вином.
— А я сегодня думала, всё, конец мне пришел, — Зинаида хрустнула очередным рыбьим хвостом. — Завалилась ко мне мамаша с двумя пацанами. Пацанам года по четыре, близнецы. Она их сажает и заявляет: «Только сделайте так, чтобы они краской не испачкались. У нас вечером фотосессия в этих белых рубашках».
Я чуть поперхнулась вином.
— Да ладно? К вам и в белых рубашках?
— Я ей даю кисточки сухие и говорю – пусть просто по гипсу возят, развивают воображение. Так она оскорбилась! Заявила, что я препятствую творческому развитию ее гениев. Я предложила выдать им гуашь и замотать обоих в пищевую пленку по самую шею. Сидели бы как две блестящие гусеницы, только кисточками водили, но та мать оскорбилась еще сильнее и ушла с детьми.
Я представила эту картину и прыснула. Внутри, в районе солнечного сплетения, зародился горячий, щекочущий комок. Он поднимался всё выше, пока не вырвался наружу громким, искренним хохотом.
К полудню наш пластиковый купол окончательно превратился в парник. Солнце шпарило так, что асфальт на набережной готов был плавиться. Зинаида ушла за новой партией гипса, поручив мне командовать парадом.