— Сейчас главное — авария.

— Для меня главное — двадцатипятилетний сын моего мужа. Когда ты о нём узнал?

Олег смотрит на дверь, словно ещё может уйти к гостям.

— Почти сразу после рождения.

У меня подгибаются колени. Я сажусь на подлокотник дивана, и твёрдый край впивается в бедро.

— Я была беременна Антоном?

Муж отвинчивает крышку бутылки, но не пьёт.

— Да.

Софья тихо втягивает воздух. Значит, этого она не знала.

Я вспоминаю первую зиму после свадьбы. Мне нельзя было вставать с кровати, Олег пропадал «на работе», возвращался поздно, пах морозом, бензином и чужими сигаретами. Я благодарила его за то, что он один спасает молодой бизнес.

— Кто его мать?

Глеб напрягается. Олег ставит бутылку на стол слишком аккуратно.

— Вероника Арсеньева.

Имя всплывает вместе со старой фотографией: высокая девушка возле Олега, его первая любовь, с которой он якобы расстался до нашей встречи. Однажды я увидела её на похоронах преподавателя. Она подошла к мужу слишком близко, а вечером он смеялся над моей ревностью.

«У человека семья, Инга. Перестань придумывать».

Теперь её семья стоит напротив меня.

— Ты был с ней после нашей свадьбы?

Олег делает глоток, давится водой и кашляет.

— Не надо разбирать, кто с кем был двадцать пять лет назад. Глеб существует. Я не стану делать вид, что его нет только потому, что тебе тяжело принять правду.

У меня вырывается короткий хриплый смешок.

— Ты скрывал сына двадцать пять лет, сегодня отдал ему должность Антона и даже не предупредил меня. А проблема в том, что я плохо принимаю правду?

Муж раздражённо отставляет бутылку.

— Я собирался сказать после тендера. Всё пошло не по плану из-за аварии.

Слово «план» цепляется крепче всего.

— Значит, ты всё подготовил? Убрать Антона, поставить Глеба, получить контракт, а потом сообщить мне дома?

Глеб резко отталкивается от стола.

— Я не человек, которого поставили на чужое место. Я был его сыном всё это время. Просто вам было удобно обо мне не знать.

Обе его ладони ложатся на стол, костяшки белеют.

— Мы встретились десять минут назад. Каким образом мне могло быть удобно не знать то, что от меня скрывали?

Глеб качает головой, будто я намеренно отказываюсь признать очевидное.

— Отец не хотел разрушать вашу семью. Он помогал мне, приезжал, участвовал в моей жизни. Открыто признать не мог. Вы бы не позволили.

Глеб произносит это быстро, будто повторял много раз.

— Я бы не позволила чему? Общаться с ребёнком? Или жить на две семьи и потом обвинить женщину, которой никто ничего не сказал?

На его лице мелькает сомнение, но Олег вклинивается раньше: