Гуля сидела напротив, поджав колени, и смотрела на огонь завороженными глазами. В отблесках пламени ее лицо казалось старше, серьезнее.

Я рассказал пару историй из молодости Китта (все выдуманные). Девчонка смеялась, задавала вопросы, а потом мы сидели молча, слушая, как потрескивает костер, как шуршит что-то в кустах (мышь, скорее всего, или еж), как где-то далеко ухает сова. Гуля постепенно засыпала — глаза слипались, голова клонилась набок.

— Иди сюда, — я поднялся, помог ей встать и проводил к навесу. — Ложись. Укрыться можешь вот этим плащом.

— А ты?

— А я у костра посижу. Посмотрю, чтобы огонь не погас. И заодно — чтобы никто не пришел в гости без приглашения.

Гуля забралась в шалаш, свернулась калачиком, натянула плащ до подбородка. Я принес еще хвороста, подбросил в костер. Пламя взметнулось, отбрасывая пляшущие тени на стволы сосен.

— Дядь Китт, — донеслось из-под плаща сонным голосом. — А мы теперь… мы настоящие полевые исследователи?

— Настоящие, — подтвердил я. — Засыпай, стрекоза. Завтра будет трудный день.

Через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким.

Я сидел у костра, подкидывал ветки и смотрел, как тлеющие угли пульсируют алым, как живое сердце. Гуля спала, свернувшись в комочек, и в свете огня ее лицо казалось совсем детским — без той взрослой серьезности, которая иногда проступала днем.

Ребенок — это классно. С ними можно заниматься такими вещами, которые в одиночку кажутся скучными или бессмысленными. Вместе с детьми мир становится ярче, острее, настоящее. Вот эта поляна, этот костер, эти звезды над головой — если бы я был один, я бы просто телепортировался домой, в теплую постель, и не заметил бы ничего. А теперь — запомню.

Я пошевелил угли кочергой, которую смастерил из прямой ветки, и в голову вдруг пришло другое — чужое, далекое, почти забытое.

Другая жизнь, другой мир. Я ведь тогда тоже был отцом. У меня были два сына.

Но я не проводил с ними время, потому, что я был вечно занят. Работа, бесконечная гонка за чем-то, что казалось важным. Деньги, новые проекты, договора и руководство бригадой — вся эта мишура, которая в том мире считалась смыслом существования.

Я приходил домой поздно, уставший и раздраженный. Мне хотелось одного — тишины, чтобы никто не трогал. Я падал в кресло, включал какой-то дурацкий сериал, тупо пялился в экран, убивая остатки дня и разгружая голову.

А они ждали.

«Папа, пойдем играть в футбол». «Папа, посмотри, что я нарисовал».

И я… я отмахивался. «Потом». «Завтра». «Я устал». «Иди к маме». Я не понимал тогда, что они не только просили внимания, им нужно было мое присутствие.