– Готово, – выдыхаю я, чувствуя себя так, будто провёл многочасовые переговоры с террористами. – Мы справились.
Смотрю на дочь. Она перестала плакать. Смотрит на меня. В ярко-голубых, моих глазах, читаю не укор, а… принятие? Наверное, мне кажется. Но что-то внутри груди сжимается. Что-то тёплое и колючее одновременно. Этот маленький, вонючий, кричащий комок только что уничтожил мою деловую репутацию.
Одним движением моей же руки, отправив «горяченькое» журналистке. Заставил пройти через унижение, которого давно не испытывал, но… я не чувствую ярости. Ощущаю каждой клеточкой тела адскую усталость и странное, совершенно идиотское чувство гордости.
Я смог.
Не заработать сорок миллионов за полчаса, а поменять один единственный памперс.
За дверью слышится шорох. Появляется Василиса в халате, с влажными волосами. Распаренная, соблазнительная, но мне не до этого.
– Ну как, выжили? – спрашивает она, и в голосе сексуальной стервы слышу насмешку.
Разворачиваюсь к ней. Стою перед раскрасневшейся красавицей в помятой рубашке, с пятном непонятного происхождения на брюках, с прилипшей к рукаву детской салфеткой. Пахну какашками дочери и поражением.
– Я отправил коммерческое предложение Уолтерса бульварной журналистке, – хрипло говорю я.
Василиса замирает на пороге. Большие глаза округляются.
– Что? Кондрат, это же…
– Да, – перебиваю, добавляя слово её лексикона, хоть хочется выругаться покрепче: – Шиздец.
Она смотрит на меня, потом на довольно агукающую Агнию, на криво надетый подгузник. И вдруг начинает смеяться. Тихим, грудным, заразительным смехом, от которого у меня на коже появляются мурашки.
– Ну, что ж, – хихикает Василиса, поправляя подгузник одним лёгким движением, – поздравляю! Теперь у тебя есть две проблемы. Одна – в памперсе, вторая – на почте.
Понимаю, что она абсолютно права. Но вторая проблема кажется мне куда менее значимой, чем первая.
Глава 6
Василиса
Тишина в проклятой золотой клетке обманчива. Она натянутая, как струна, и ты только и ждёшь, когда она лопнет. Я ждала. Лежала с открытыми глазами и слушала, как поскрипывает паркет под дверью спальни Кондрата, как гудит холодильник на кухне внизу, как моё собственное сердце стучит в такт тревоге. Материнское чутье не врёт никогда. Особенно в три часа ночи.
И вот она, родная. Не тишина, а звук, от которого внутри всё обрывается и холодеет. Сначала тихое похныкивание, словно Агния пытается сама с собой договориться и понять, почему же так больно. Потом – набирающая обороты сирена, бесповоротная и требовательная. Зубки. Дёсны, опухшие уже пару недель, грызёт всё подряд и слюнки текут без конца. Наши зубки решили, что лучший момент для атаки – глубокая ночь, когда мир состоит из тебя, твоего ребёнка и вселенской безысходности.