В усталом голосе слышится такое неподдельное, детское упрямство и даже гордость, что я сдаюсь окончательно.
– Да, Кондрат, – говорю неожиданно мягко, – ты справился. Сумел успокоить её. Можешь идти спать. Герой.
Он внимательно смотрит на меня. Вероятно, решает, иронизирую я или говорю искренне. В сонных глазах появляется что-то новое. Не злость с раздражением, а уважение. К Агнии. Ко мне. К самому себе.
– А если… она снова? – неуверенно спрашивает он, кивая на дочь.
– Тогда ты снова будешь петь ей деловые колядки, – улыбаюсь. – Спокойной ночи, Кондрат.
Поворачиваюсь и ухожу в спальню. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я не слышу, чтобы он пошёл спать. Знаю, он ещё долго будет стоять у окна, качать нашу дочь и смотреть на луну. И впервые за время нашего заточения мне кажется, что мы не в тюрьме. Мы с дочерью дома. Ночной дозор родителей – не наказание, а наше общее дело.
Глава 7
Василиса
Я стою посреди гостиной, размером с мою «хрущёвку». Чувствую себя главным режиссёром театра абсурда одного актёра. Актёра в костюме стоимостью с небольшой автомобиль. В главной роли – Кондрат Евгеньевич, повелитель корпоративных джунглей и новоиспечённый узник розового единорога. Даю ему уроки сосуществования с дочерью, пять месяцев жизни которой он пропустил.
Агния, дирижёр творящегося безумия, мирно посапывает у меня на руках. Накапливает силы для следующего акта оперного творчества. Кондрат пытается придать лицу привычное выражение холодной непроницаемости, но у него плохо получается. Выглядит так, будто его заставили разобрать на части любимый «Феррари», а собрать обратно не дали.
– Итак, урок первый, – объявляю я, перекладывая тёплую, пахнущую молоком ношу в его напряжённые, вытянутые руки. – Распознавание сигналов. Твоя дочь не подаёт заявки в письменном виде, Кондрат Евгеньевич. Она пользуется более примитивным, но очень эффективным способом – ором.
Он держит Агнию, как бомбу с часовым механизмом, что, в общем-то, недалеко от истины. Длинные пальцы, привыкшие с лёгкостью оперировать миллионами, неуклюже сжимаются вокруг маленького тельца в комбинезончике с медвежатами.
– Если она плачет, значит, что-то не так, – произносит он с убийственной логикой. – Зачем усложнять?
Театрально вздыхаю.
– Мой дорогой теоретик. Мир не чёрно-белый, он полон полутонов. Как и плач ребёнка. Вот смотри. Она кряхтит, ворочается – скорее всего, хочет на ручки или просто скучает по твоему обществу. Плач требовательный, настойчивый, но без истерики – голодная, нужно накормить. Внезапный, резкий, пронзительный рёв – что-то болит, обычно животик… – Развожу руками, вспомнив в каком виде застала обоих вчера. – Ну, а если она заходится в крике, краснеет и дрыгает ножками так, что вот-вот взлетит – это паника. Либо подгузник переполнен, либо её посетила экзистенциальная тоска по утробе.