— Помогли охотничьи команды генерала Пулло, — не удержался Вася от замечания. — Пообвыкли наши куринцы по лесам шастать.

— Не просто пообвыкли, но приучились полагаться на свое солдатское чутье! И нет никого, лучше куринца, для войны в Чечне. Здесь Васин полк как дома. Не то что в горах, на голых скалах у лезгинов. Дагестанец, он привык защищать свое жилье, доставшееся ему тяжким трудом предков. Готов сражаться лишь на крепкой позиции. Чеченец, он другой. Его не держит семейная сакля. Сожгут, новую построит. Он, как и мы, прирожденный партизан. Юркий, ловкий, бесстрашный. В лесу он дышит полной грудью. Хозяин! Его дорога — тропинка. Укрытие — каждый куст или дерево. Выстрелил, отступил. Или бросился в шашки, заметив слабину.

— Выходит, он плохой солдат?

— Да, в массе он теряется, не терпит над собой начальства. Но сама природа его сделала таковым и нам создала опасного противника. Тут наш командир — не хозяин местности. Вынужден полагаться на солдата, на его расторопность.

— Чудная здесь война, — покачал головой поручик.

— Жестокая. Привыкай к запаху крови. Здесь ее хватит в избытке, — тут Дорохов насторожился, посмотрел на Васю. — Слышал?

— Да, — ответил Вася.

Еще едва различимый шум вдалеке говорил о том, что навстречу им кто-то движется. Пара-тройка минут и столкнутся на узкой тропе пока неизвестно с кем. Но, скорее всего, с врагом.

С «гибельным восторгом» Вася вдруг понял, что никак сейчас не сможет удержаться и сделает то, о чем даже не станет потом кому-то рассказывать, поскольку этот поступок и так будет греть его своим невиданным по наглости размахом.

— Одно плохо! — начал Вася.

— Что? — одновременно спросили Дорохов и Лермонтов.

— Больно гладкий у нас пленный офицер! Ни ссадины, ни царапины.

Шалопай Дорохов еле сдержался от смеха и предчувствия последующих событий.

— Да, Миша! А, ведь, Вася прав! Ты будто только минуту назад встал из-за стола ресторации. Надо бы тебя как-то измазать, изгваздать. Да и крови неплохо бы чуть пустить!

— Ты серьезно? — Лермонтов остолбенел.

— Увы.

— И как?

— Дозволите? — спросил Вася.

— Ну, если надо… — Лермонтов кивнул.

Вася быстренько занялся «гримом» великого поэта. Обмазал слегка грязью лицо, прежде знакомое ему по картинам в учебниках. Мундир также не пожалел. Уже через пару минут Михаил Юрьевич представлял вполне удобоваримое зрелище пленного русского, с которым не церемонились.

— А с кровью как? — задал резонный вопрос Лермонтов.

— Да, как⁈ — даже Дорохов растерялся. — Не бить же его взаправду?

— Какой бить⁈ — всполошился Вася, памятуя о каждой капле крови поэта, за которую он нес ответственность. — Это мы мигом.