[2] Кто-то скажет: авторы совсем ополоумели. Графоманские стишки втиснули свои. Ну, судите сами: «Скинь бешмет свой, друг Мартыш, Распояшься, сбрось кинжалы. Вздень броню, возьми бердыш И блюди нас, как хожалый»!
Глава 15
Коста. Манглис-Тифлис, август-октябрь 1841 года.
Послал как-то богатый багдадский купец своего слугу на базар купить что-то. Не важно что — пахлаву, седло, шафран… Не важно. Пришел слуга на базар и тут же у входа столкнулся со Смертью! Испугался, конечно. Бросился обратно в дом. Купец удивился: «Почему без покупки?» «Хозяин, — отвечал дрожащий слуга, — на базаре я столкнулся со Смертью. Испугался. Убежал, думая, что она пришла за мной, по мою душу!» Купец ценил этого слугу. Поэтому дал ему денег и отправил его в Самарру, подальше от Смерти. Слуга отправился в Самарру. А купец пошел на базар. Разыскал там Смерть. Спрашивает: «Зачем же ты так напугала моего слугу?» А Смерть отвечает: «Я и сама удивилась, с чего он так испугался. Ведь у меня с ним назначена встреча только сегодня вечером. В Самарре».
Я сразу вспомнил эту притчу, когда до меня дошла весть о смерти Лермонтова. Неизбежность. Было записано. На все — воля Божья.
Сетовал потом на Васю. «Эх, Вася, Вася! Что же ты? Одна задача у тебя была и с той не справился!» Тут же осознал, что не имею права предъявлять парню какие-либо претензии. И потому что, уже был уверен, что, даже если бы вокруг Лермонтова была в этот момент тысяча попаданцев с заданием его спасти и не допустить дуэли, ничего у них бы не получилось. Против Божьего решения не попрешь! И потому что впору было в первую очередь себя винить.
«Ты тоже умник! Послал пацана на задание! Спаси, Вася, Лермонтова! А сам чего? Если уж открылся, мог и предупредить, и сказать прямо: мол, так и так Михаил Юрьевич, в 41 году будет дуэль с Мартыновым. Погибнете. Так нет же! Не сказал. Посчитал, что намекнул. И что? Взятки — гладки? Сделал все, что мог? По совести — попросту умыл руки. Так что неча на Васю пенять! У самого — рожа крива!»
Самобичевание не помогало. И, в общем, не заставило по итогу начать биться головой о стенку или сгореть от стыда. Оправдывайся я, не оправдывайся, кори Васю, защищай Васю — без разницы. Против лома — нет приема! Нет у нас методов против… Язык тут прикусил. Киношная душа чуть не довела до богохульства.
— Прости, Господи! — прошептал. — На все — твоя воля!
Давно уже понял, что, да, кое-что я, безусловно, могу изменить в этом времени. И, если вначале думал, что все эти изменения только по мелочи, ничего не значащие, никак не влияющие на неумолимый ход жестокой истории, то сейчас думал иначе. Потому что даже одну спасенную жизнь другого человека никак нельзя считать мелочью. Вот это уж точно — явное богохульство. А я спас гораздо больше одной жизни. И Вася, кстати, тоже. И что в таком случае? Мне возопить Господу, что я готов был бы обменять всех спасенных нами с Васей людей на одного Лермонтова? Так сразу же получил бы по шапке. И по делу. Не мне играть человеческими жизнями. Это не фишки в казино.