Дорохов, сидевший за столом спиной к двери, испугался. Резко обернулся. Наверное, сразу понял, почему Вася и не постучался, и стоит так спокойно напротив, не отводит взгляда от его затылка. А во взгляде этом не было никакой ненависти. Больше даже сочувствия и жалости было в этом взгляде.

— Вася! — Дорохов, наконец, смог произнести первые слова. — Ты чего здесь?

— Ты зачем это сделал, Руфин?

Дорохов вспыхнул. Отложил в сторону знакомый нож — тот самый, который унтер-офицер Девяткин подарил поэту и которым нынче бывший командир изволил чистить ногти. Откуда он у него? Взял на память из ста вещей погибшего, описанных приставом?

— Ты как со мной разговариваешь⁈ Как смеешь⁈

— Ради офицерских погон? — Вася не обратил внимания на вспышку Руфина.

— Что? Да ты… Да я. Пошел вон, отсюда!

— Просто ответь. Я уйду. Не трону. Знаешь же, не докажу.

Дорохов молчал.

— Коркмас стрелял?

— Откуда ты…? ­– Дорохов удивился.

— Значит, не ошибся, — усмехнулся Вася. — Видел его, когда ждал тебя здесь. Думал, ошибся. Он же в русском мундире был. Отходил от твоего дома. Значит, ты на него посмотрел, когда молния ударила. Знак дал. Он же в кустах сидел, наш лучший отрядный стрелок? Или на скале над поляной?

Дорохов покачал головой.

— Поэтому так легко отдал мне пистолеты на зарядку. Знал, что все одно конец известный. И все ради погон?

— Ты не понимаешь, Вася…

— А ты объясни. Я постараюсь.

— Миша… Он бы все равно… Рано или поздно. И там, — Дорохов указал в потолок, — его ненавидят. Да и с языком своим он был не жилец. Все одно — нарвался бы на другую дуэль.

— Так ты благодетель, значит? Избавил от мучений? И всем — выгода. Там наверху все успокоятся, вздохнут свободно, ты получишь вдогонку Георгиевский крест и снова вернешься в круг офицеров.

— Ну… Считай, что так. И не его я от мучений избавил. Я избавил всех остальных от мучений из-за него. Потому что он был невыносим. Ну, закончили бы мы позавчера полюбовно, распили бы шампанское. А вчера он бы заново взялся за свое. И я бы не удивился, если бы он опять не напоролся на Мартынова. И Мартынов его все равно убил бы. Или кто другой. Неважно. Только испортив всем настроение, нагадив всем, он чувствовал себя в порядке. Несносный мерзкий человек.

— Может и так, Руфин. Спорить не буду. Язык у него было тяжелый. Сам иногда хотел его отрезать. Но только не они там наверху, не ты и никто на свете не имел права лишать его жизни. Знаешь, могли и потерпеть. Потому что он и только он… Не ты, не я, не те, кто наверху, а он нес жизнь всем нам. Потому что люди читают его стихи и находят силы жить дальше, быть лучше. Могли и потерпеть, — Вася вздохнул. — Ни тебя не запомнят, ни меня не запомнят. А его помнить будут и через века. А ты, боюсь, как бы ни подавился новенькими эполетами.