Как и все люди, я прежде не раз задавался вопросом: почему так рано покидали этот мир многие гении? Обычный крик обывателя: сколько еще он мог написать (изобрести, нарисовать, придумать), живи он до старости! Взять того же Лермонтова. У него была задумана к моменту смерти трилогия в прозе. Первый роман — суворовские походы. Второй — нечто вроде «Войны и мир», про войну 1812 года. Третий — про покорение Кавказа в Ермоловские времена: Тифлис, кровавая диктатура железного наместника, персидская война, смерть Грибоедова… [1]

А с чего мы решили, что написал бы? Или что вышел шедевр? Может, Господь так и устроил, что забирал его и остальных на пике? Что лучше мы будем всю жизнь сожалеть об их раннем уходе, чем о том, что они исписались. И потом — это Его дело. Он их поцеловал, дал им способности невиданной силы и уровня, определил в гении. Ему с них и спрашивать, и Ему решать, когда забирать к себе.

Мой Боже, самых честных правил,

Когда не в шутку занемог

Он Пушкина к себе приставил.

На то он, собственно, и Бог!

Я улыбнулся неожиданно пришедшей в голову строфе. Может, действительно, так? Он мир этот пытается удержать в жизни. Борется со злом и тьмой каждую секунду. Мы же, неразумные, наоборот, только и делаем, что зло и тьму воспроизводим, словно ГЭС — электричество. Так посмотреть — давно бы руки опустились, плюнул бы на нас, все похерил. Хотите гореть в аду синим пламенем? Так тому и быть! Сами напросились! Я умываю руки! Так нет же. Вздыхает, сетует на нас, верит в нас, любит нас. И борется. Так, может, ему Пушкин нужнее? И Лермонтов? Стоят сейчас рядом с ним, читают ему стихи свои. А если ты слышишь строки Пушкина и Лермонтова, то, конечно, будешь уверен: за такое можно бороться! И нужно! Потому что их строки — жизнь в высочайшем её проявлении.

К этой мысли пришел как-то в разговоре с сестрой за чашечкой кофе. Просто представил картину, как Господь сидит на облаках, а вокруг него на лужайке, где пруд, речушка, водопад, гуляют и общаются все умершие гении. И Господь, с улыбкой наблюдая за ними, думает о каждом. Помню, что в шутливом порыве начал придумывать смешные стихи. Сестра подключилась. Жаль не записали, хотя долго смеялись. И из всего набросанного тогда за столиком кафешки в памяти остались только две строфы. Первая была начальная.

Люблю Чайковского Петра

Толстого обожаю Лёву

Цветаева мне как сестра.

Ну это так я, к слову.

Вторая из середины:

Там речку переходит вброд

Тот самый Дебюсси

Про доминантный септаккорд

С ним спорят караси.

И сейчас, когда первый шок и оглушение от тяжелой вести о смерти Михаила Юрьевича прошло, я вдруг вспомнил эти две строфы. Может, и утешал себя, что моя мысль о такой лужайке гениев — правда. Может быть. Но хотелось верить, что новопреставленный раб Божий Михаил Юрьевич Лермонтов сейчас сидит на травке на этой лужайке, возле чистой речки. Он скинул мундир. Чуть щурится от теплых лучей солнца. Покоен и счастлив. Рядом садится Александр Сергеевич.