Встретил меня через пару недель после Рождества на плацу унтер-офицер, которого все звали за глаза Прокопычем. Он иногда наведывался к Соколову. Тот давным-давно, в начале службы унтера, был его дядькой.

— Отчего в гости к нам, в слободку не заглядываете? Деньгу жалеете?

— Вроде, не знаю там никого.

— Отчего не знаете? Вот он я — приглашаю. Кислого молочка — нет? Не соскучились за молочным? Корова своя есть. Шмятанка. Айда?

У меня аж челюсти свело, так вдруг захотелось мацони. Намазать им краюху белого хлеба или обмакнуть в него нарезанные брусочками овощи и похрустеть, стирая с усов белую пену! В отупляющем гарнизонном быту еда превращалась в нечто вроде культа. Самую незамысловатую снедь полагалось есть с чувством, толком и расстановкой. Не спеша. Словно убивая время за неторопливым поглощением скромной трапезы. А любой приварок выглядел даром небес!

— Отчего же не сходить? Только у ротного отпрошусь. Не дело в самоволку бегать разжалованному!

— Так отпрашивайтесь! Вам не откажут.

Ротный не возражал. Лишь странно посмотрел на меня. С какой-то задней мыслью, как мне показалось.

Пошли.

Форштадт меня поразил своей неухоженностью. Заборы изломаны. Перед избами кучи мусора. Дома ветхие и грязные. Изнанка солдатской колонизации, о которой столько слышал дифирамбов, когда служил в штабе ОКК.

Жилище Прокопыча не выделялось в лучшую сторону. Внутри было не чище, чем снаружи. Настоящий свинарник. Стол с объедками. Унтер небрежно смахнул их на пол.

— Агафья! Ну-ка, покажись!

Вошла хозяйка. Молодая женщина с побитым оспой лицом. Держалась настороженно. Глаз не поднимала. Теребила пояс застиранного невзрачного платья в ожидании мужниных приказов. Какая-то забитая, как неживая.

— Водки нам сообрази на стол! — приказал унтер. — И эта… капустки там, огурчиков…

— Ты, вроде, молока кислого обещал, — вмешался я, не испытывая никакого желания пить с унтером и уже жалея, что пришел.

— Молоко будешь с водкой мешать? — изумился унтер, переходя на «ты».

— Мешать не буду. Не хочу водки.

— Ну, как знаш! А я усугублю. Мясоед. Сейчас можно.

Агафья расставила на столе миски с капустой и огурцами. Выставила бутыль с местной виноградной дурной водкой. Прокопыч налил себе кружку. Выпил. Зажевал кислой капустой.

— Где ж ты корову держишь? Коровника или сарая что-то не заметил.

— Так нет коровы.

— Что ж ты мне голову морочил?

Унтер хитро прищурился. Замахнул еще чачи, заполняя пространство резким запахом сивухи.

— Значит, не понял?

— Что я должен понять?

— Я тебе иной шмятанки обещал. Молочка… Бабу мое хош?

Я откинулся от стола, словно мне плюнули в лицо.