Лермонтов сидел на ступенях дома у порога. Его белая рубашка сейчас в этот предрассветный час почему-то напомнила Васе единственный фонарь на короткой улице в дачном поселке под Урюпинском, где у семьи Васи была обычная дача в шесть соток. Фонарь этот на столб установил дока-сосед. Сам и включал по наступлению темноты. Сам и выключал, едва наступал рассвет. И в рассветный час свет этого фонаря всегда казался Васе каким-то потерянным и ненужным.

Лермонтов оглянулся на шум. Улыбнулся.

— Не спится?

— Михаил Юрьевич, вы издеваетесь? — Вася никак не мог успокоиться.

— И не думал. Что ты так всполошился?

— Как что⁈ Как что⁈ Вам выспаться нужно! Кто ж сонный и уставший на такое дело идет? Вам силы нужны будут.

— Вася! — Лермонтов чуть повысил голос. — Дуэль местного значения будет вечером. Ты это знаешь. Так что — еще успею.

Васе нечем было парировать. Несколько раз вздохнул глубоко, успокаивая дыхание. Потом, не спрашивая разрешения, присел рядом с поэтом.

Лермонтов, казалось, не обращал на Васю никакого внимания. Смотрел куда-то вдаль. Думал о чем-то своем.

— А, потом, тебе не кажется, — вдруг с улыбкой начал говорить, — что это глупо?

— Что глупо?

— Глупо спать в возможно последнюю ночь на земле.

— Ох, Михаил Юрьевич! — Вася покачал головой.

— Что?

— Может, конечно, не мед из ваших уст льется. Но и не всегда — яд.

— А что же еще?

— Так не знаю, как и определить. Если мягко, то — глупость.

— А если не мягко? — Лермонтов улыбался.

— А если не мягко, то — типун вам на язык!

Лермонтов рассмеялся.

— Ты считаешь, что это хорошее желание? И, значит, должно исполниться?

— В данном случае, без обид — хорошее!

— Согласен, — поэт опять перевел свой взгляд вдаль. — Только, увы, поздно ты мне это пожелал.

— Да что с вами, Михаил Юрьевич! Что вы тут себе похороны раньше времени устроили? Что за настроение такое?

Лермонтов молчал.

— Похороны! — вдруг повторил шепотом. — Нет, Вася. Не я.

— Не понял.

— Я не об обычных похоронах. Я не думаю сейчас про то, что буду, возможно, убит через столько-то часов. Я не о физической своей смерти говорю. А, следовательно, не о погребении своего тела.

— Тогда, кого вы хороните?

— Не я, — опять повторил Лермонтов.

— А кто же? — Вася уже и терял терпение, и был не на шутку обеспокоен состоянием поэта.

«Бредит, что ли? Такое несет, что в пору мозгоправов звать на подмогу!»

— Ты не пугайся только. Я в порядке, — Лермонтов, казалось, понимал, что сейчас может чувствовать Вася.

— Не из пугливых, знаете ведь.

— Знаю.

— Так, объясните. Кто хоронит и кого хоронит?

— Кто? Полагаю, Бог. Кого? Меня, как поэта и писателя.