…Первое, что я сделал, как ни странно это звучит, так это позволил невесть откуда попавшему в этот водоворот итальяшке, орущему что-то про «путану сардину», дать мне по лицу! Чуть отклонился при этом, чтобы удар получился смазанным. Мне это сейчас было необходимо. Действует, как ведро холодной воды! Сразу приводит тебя в чувство, будит звериные инстинкты. Просыпается злость.

— Ах, ты, сука неаполитанская! — само как-то навернулось на язык.

Откуда у меня взялась эта «неаполитанская» объяснять себе времени не было. Кулак мой удачно приложился в переносицу матросу. Первый пошел!

Турок с доской ожил под ногами. Пытался встать. Доску из рук так и не выпустил. Наклоняться я не стал. Пнул ногой, как по мячу пробил. Лежать!

— Уверяю тебя, кунак, пред стеной Кавказского хребта я стану лучшим другом черкесов! Им вполне будет достаточно моих уверений о том, что Россия не имеет никаких прав на эти земли и что турецкий султан не смел уступать их по мирному договору. Я, и вправду, с этим согласен, даже не придется врать, — Спенсер, как ни в чем не бывало, продолжил наш разговор, точными ударами отбрасывая от нас противников.

Обернулся к нему на мгновение. Чуть не потерял весь свой боевой задор, так мне хотелось сейчас рассмеяться! Спенсер стоял в классической боксерской стойке а ля Чарли Чаплин. Оно, конечно, англичанину виднее, их вид спорта. И, судя по всему, Спенсер сейчас демонстрировал последний писк боксерской моды. Ноги расставлены уже не так широко, как у боксера на старинных гравюрах, чью стойку я всегда воспринимал как карикатуру. Руки Спенсер, в отличие от карикатурных бойцов, держал ближе к телу. Но все равно: правой прикрывал не подбородок, а сердце. Фехтовальщик, блин…

Спенсер заметил мой взгляд. Мой веселый вид его несколько озадачил. Но он тут же собрался.

— К спине! — приказал он мне.

Соображает, ничего не скажешь! Я встал у него за спиной. Теперь нам чуть полегчало: 360 градусов свели к 180-ти.

— Будем выбираться! — сказав это, Спенсер, увы, приложился к русскому моряку. — Иди за мной!

— Хорошо! — ответил я, встав поближе к его спине. — Эдмонд!

Правой, левой.

— Что?

И он: правой, левой.

— Правую руку чуть выше. Не сердце нужно защищать, а подбородок!

Правой, левой.

Спенсер фыркнул.

— Ты вздумал англичанина учить искусству бокса⁈ — тут он матернулся в первый раз на моей памяти. Не в мою сторону, правда. Вырубил кого-то, перед этим отхватив.

— Где уж нам, дуракам, чай пить!

— Хватит болтать и веселиться, Коста! Дерись!

У нас со Спенсером было одно кажущееся преимущество перед толпой: мы были трезвы, в отличие от этой пьяной ватаги. «Кажущееся», потому что, если пьяный, считай, что под наркозом. Не так чувствует боль. Чтобы такого вырубить, нужно постараться. Пьяному все по фигу. Прет и прет. Но силы у него кончаются быстрее. И встает он не так быстро. И с координацией — беда. Зато злости, жестокости и дури — выше крыши! Ничего не соображает! Ничего не рассчитывает: ни силу удара, ни последствия. Убьет — глазом не моргнет! И даже не поймет, как это у него получилось!