Дорогу между Ялтой и Байдарскими воротами строили долго, причем, силами военных. Оползни и низвергавшиеся с гор дождевые потоки, сложный рельеф, каменные завалы — все стояло на пути планов Воронцова реорганизовать движение вдоль его райского сада. Лишь с помощью пороховых зарядов смогли пробиться. В этом году почти закончили. Остались отдельные участки, где лошадей распрягали, и солдаты-дорожники перетаскивали на руках небольшие четырехместные кареты. Более тяжелые экипажи не смогли бы тут ни прорваться, ни протиснуться.

Извозчиками были татары. Стоило нам тронуться, я понял, о чем меня предупредил Ваня. Ямщик погонял так, будто за ним черти гнались. А дорого-та не прямая — горный серпантин. И узкая. Запряжена была не четверкой, а лишь парой.

— Тут тройка еле проходит, — объяснил мне капитан. — Сам видел однажды, как Его Сиятельство драл в хвост и гриву ямщика за то, что тройку запряг. А с ездой татарской ничего поделать нельзя. Летят словно в последний раз.

Да уж. Этим ямщикам впору участвовать в гонках на выживание. На первой же остановке, когда перетаскивали нашу карету, заметил, что ноги дрожат. И остальные выглядели как-то бледновато.

Еще заметил, что на всем перегоне в сто верст не было ни одной приличной почтовой станции. Встречались какие-то постоялые дворы — по большей части, какая-то дрянь. Лошадей поменять, даже чаю попить из подозрительного вида чашек еще можно, но в остальном приличной публике тут явно было некомфортно. Настоящее облегчение испытал, когда Ваня ткнул пальцем в окошко кареты:

— Балаклава!

Внизу изящным плавным росчерком протянулась бухта. Вдоль левого берега, лишенного растительности, единственная улица, упиравшаяся в церковь с купольной башенкой с крестом и отделенная от воды двумя рядами домов. Мне сразу стало понятно, почему все так настойчиво предлагали мне и Марии переехать сюда.

Как грузины в Стамбуле сумели устроить привычный им грузинский дворик, так и греки здесь, в Крыму, сумели построить небольшую греческую деревушку-городок. И первое, что бросилось мне в глаза, и сразу заставило проникнуться симпатией к нынешней Балаклаве — черепичные крыши одноэтажных домиков. Это у меня с детства. Все частные дома в «Африке», в том числе и наш, были покрыты ровно такой же черепицей. Я был уверен, что, если когда-нибудь мне все-таки удастся обзавестись собственным домом, он будет с черепичной крышей.

Пока ехали по городу, успел насчитать от силы шестьдесят домов. Лавка была в каждом третьем: можно было поесть — устриц и морских ежей, к примеру — и накупить нужных товаров прямо с улицы, не заходя внутрь. И явно ощущалась теснота — привычная крымская теснота, сохранившаяся в моем бывшем настоящем по всему ЮБК. С её узкими улочками, на которых еле развернешься, с её домами дверь-в-дверь и балконами друг напротив друга в такой близости, что, кажется, можно поздороваться, протянув друг другу руки. Такую тесноту продиктовала природа: горы достаточно близко к морю, нужно отвоевывать каждый клочок земли. Когда эти крохи заканчивались у моря, город начинал медленно, но верно заползать на гору. В сегодняшней Балаклаве это уже произошло. Более того, было видно, что горная часть городка, пока хаотично, без всякого плана, если и не превзошла прибрежную, то уж точно — с ней сравнялась.