— Не гармонично, — печально заключил Спенсер, потягивая красное из Тосканы. — То ли дело у нас, в Лондоне. Вечером, после рабочего дня, прямо на улице у пабов, ставят пустые бочки вместо столиков, и вокруг собираются любители пропустить пинту эля или глоток бордоского, распевая моряцкие баллады. Я мечтал насладиться пением хористов оперного театра, но эти измученные люди, видимо, лечат свои усталые глотки исключительно вином.

— В таком случае, синьоры, — обратился к нам завсегдатай погребка, пристроившийся по соседству за столиком, — вам стоит наведаться к французам. Они — большие любители хорового пения.

Мы решили последовать его совету. Отправились к французам на угол Дерибасовской и Генуэзской.

Итальянец не обманул. Винный подвал нас встретил стройным пением десятка голосов, а не воплями разошедшихся «пивцов».

Спенсер с удовольствием уселся за столиком, заказал нам бургундского, позабыв о правиле не смешивать белое с красным, и принялся мне переводить песни, что с энтузиазмом и театральной вычурностью распевали посетители кабачка.

— Эти французы — все поголовно революционеры! Они горланят песни Беранже, который не так давно складывал баррикады на улицах Парижа. Сейчас они поют о несчастной девушке-игрунье, подруге бедняка-поэта, у которой одна юбка за душой.

Запевалой выступал местный кабатчик, выводивший свою партию твердо, но задушевно. Посетители подхватывали, порой с азартом стуча кружками с вином по столу.

Особенно разошлись, когда полилась песня про добряка короля Ивето, ложившегося рано, встававшего поздно и отлично спавшего без славы, как перевел мне Эдмонд. Он уже изрядно набрался и вместе со всеми кричал, хохоча:

— Quel bon petit roi c’était là![2]

Мой спутник разошелся не на шутку. Заказал еще кувшинчик дешевого по местным меркам вина и попытался мне втолковать, что означает «маленький пьяный человечек». О нем голосили веселые французы:

Как яблочко румян,

Одет весьма беспечно,

Не то, чтоб очень пьян,

Но весел бесконечно….[3]

Певцы старательно подражали актерам драматического театра, пытаясь в отдельные моменты изобразить позу — то грозно, то жалостливо, то отчаянно-бесшабашно. Среди них особенно выделялся один неаполитанец, судя по его манере разговаривать руками.

Он, не в силах усидеть за столиком, вскакивал на ноги и скорее вопил, чем пел. Его то и дело усаживал на место хмурый француз: его больше интересовало вино, чем пение товарища. Экспрессия собутыльника его явно раздражала. Он что-то сердито выговаривал провинившемуся итальянцу, постоянно хватаясь за пояс или поправляя красный колпак санкюлота. Неаполитанец отшучивался, но под конец стал отвечать зло и с вызовом. В его руке мелькнула опасная бритва.