Я очень быстро об этом расскажу, потому что это одна из вещей, которые меня интересуют. Перейдем от Эдипа к концу эссе, где Леви-Стросс рассматривает миф зуньи о происхождении мира. И вот я читаю его некоторое время, пока вдруг не замечаю нечто очень странное: функцияa относится к функцииb так же, как функцияb — к функцииa — 1[52] . Лаканианцы назовут это матемой (и нам от этого не уйти). Что такое матема? Это не совсем уравнение. Это нечто иное. Мы увидим, что на протяжении всего лакановского творчества матемы вечно рвутся на поверхность, а Лакан постоянно пытается изобрести различные формы матем, поскольку считает, что существует способ придать математической формуле абсолютную истинность, которую нельзя придать словам. Конечно, первое, что психоаналитик узнает о словах, — что они обманчивы и что как раз для обмана их и используют. Как однажды сказал Умберто Эко, язык существует для того, чтобы лгать, а не для того, чтобы говорить правду. Язык — то, что позволяет вам лгать. Поэтому совершенный язык немыслим, поскольку ничто в нем не было бы ложью. В каком-то смысле математика становится местом, где нет лжи, и как раз поэтому, когда вы доходите до недавней постструктуралистской философии, прежде всего Алена Бадью… Вы читали его эссе о современной французской философии, где он рассматривает себя как, вероятно, последнее ее сохранившееся воплощение; теперь он называет себя — хотя он еще и марксист, сартрианец, лаканианец и так далее — платоником, ведь внезапно он уверовал в существование чего-то вечного, выходящего за пределы всего, что способен испытать человек, и это — числа, математика. Его математика — теория множеств. Я не претендую на то, чтобы что-то в ней понимать, но в его книгах вы найдете всевозможные загадочные математические уравнения, или, скорее, матемы, и он черпает их у Лакана.

Так что же это такое? Я бы сказал так: есть нечто, что я назову схематизацией — этот термин восходит к Канту, — когда язык пытается превратить себя в нечто неязыковое, в неязыковую форму истины, которая не может быть опровергнута, а значит, не знает отрицания. В этом смысле она подобна бессознательному. Бессознательное лишено негативного, и оно будет топологическим, математическим или, в случае Лакана, и тем и другим, потому что мы увидим, как Лакан играет со всеми этими фигурами — от ленты Мёбиуса к матемам и обратно к Борромеевым узлам. Но мне кажется, это очень интересный процесс, когда второй уровень оказывается несводимым к первому, но при этом как-то с ним связанным. Это бессознательная истина первого уровня. Здесь истина возвращается, но так, что это слово больше не имеет никакого смысла. И это не должно прозвучать слишком безумно в обществе, где торжествует алгоритм. Что такое алгоритм? Это нечто, что можно связать с языком желания, потребления и нехватки, товаром, но он принимает математическую форму. И то, что такой выдающийся и полифоничный современный философ, как Ален Бадью, утверждает вечность числа, наводит на мысль, что у этого есть интересное историческое значение, которое надо исследовать. Во всяком случае, не забывайте об этих схематизациях. Делёз, например, напишет целую книгу о схематизациях в творчестве Мишеля Фуко, тогда как сам Делёз хитрее. Он не станет сводить себя к схематизациям. Он использует их, а затем переводит обратно в язык. Играя со своими философскими масками, Делёз почти так же многолик, как Кьеркегор, но тем не менее он осознает этот феномен и заслуживает большего внимания с нашей стороны.