Это очень старая теологическая категория, контингентность, которая, как вы знаете, станет центральной в сартровском экзистенциализме, да и везде в ХХ веке. Контингентность — это вопрос о не-смысле. Однако здесь происходит забавная штука. И некоторые из экзистенциалистов попадают в эту ловушку. Например, Камю. Камю — человек, который очень сильно переживал из-за страха и абсурдности смерти, и в конечном счете он превращает понятие абсурда в философский тезис — идею о том, что жизнь абсурдна, что она лишена смысла, потому что мы умираем. Как говорится в одной из пьес Сартра, Бог — первый преступник, ведь он сделал нас смертными. Бог убил нас всех, а значит, Он — первый убийца. В общем, абсурд — метафизический принцип. И как только вы говорите, что жизнь абсурдна или бессмысленна, либо занимаете философскую позицию, называемую нигилизмом, у вас снова появляется смысл, ведь абсурд теперь стал абстрактной философией. А значит, жизнь снова обретает смысл как раз потому, что она абсурдна. И тогда мы получаем Сизифа, который, конечно, воплощает абсурд жизни, но теперь это воплощение — осмысленное. Это метафизика. Экзистенциализм должен защищаться от метафизики, поскольку метафизика — это всегда ответ на вопрос: в чем смысл бытия и в чем смысл человеческого бытия? И всякий раз, когда вы отвечаете на этот вопрос, вы попадаете в область метафизики, даже если говорите, что она не имеет смысла. Хайдеггер сразу это увидел, и именно поэтому Хайдеггер призвал к полной деструкции — Деррида превращает ее в деконструкцию — западной метафизики, поскольку западная метафизика — это такая мысль, которая вечно стремится — очень извилистыми путями — придать смысл жизни, хотя у жизни такого смысла нет. Хайдеггер призывает к возрождению вопроса о бытии, а не к ответу на него.

Таким образом, само повествование так или иначе осмысленно. Рассказ избавляет жизнь от бессмысленности, придает ей смысл, потому что в рассказе всё осмысленно. Даже абсурдные вещи имеют смысл. Первое утверждение такого рода мы находим в «Тошноте» Сартра. Когда Антуан Рокантен слышит в кафе джазовую мелодию «Some of These Days», всё вдруг обретает смысл. В то время как всё вокруг лишено смысла, джазовая песня имеет начало, середину и конец. Как только время приобретает это качество, вы снова погружаетесь в стихию смысла и спасаетесь от контингентности. Но это искусственный, скажем так, человеческий конструкт.

Некоторые из этих вещей появляются в структурном анализе Барта, и можно сказать, что структурный анализ — это в некотором роде такая аналитика, которая стремится разрушить смыслы нарративов. Повествование, говорят нам, есть постоянная попытка создания смыслов, а структурный анализ, семиотический анализ нарратива, собирается разорвать эти смыслы на части и показать, как они конструируются. И тогда, коль скоро они сконструированы, вы скажете: всё это неестественно, а значит, жизнь бессмысленна. Затем можно сделать еще один шаг — и это, безусловно, другой род экзистенциального шага, — который позволит нам просто подтвердить, что сам факт конструирования имеет смысл. Этот шаг мы и делаем. Мы конструируем метафизику, наделяем себя метафизикой. И это уже не нигилизм — это наделение себя смыслом, и, конечно, этот процесс лежит в основе сартровского экзистенциализма.