Так существует ли хороший дуализм? В конце концов предполагается, что лингвистика — пространство бинарных оппозиций. Да, но в этом дуализме есть два позитивных термина, есть я — я как идентичность, — а есть мой образ, каким бы он ни был. Предположительно, это мой образ, каким вижу его я, или, возможно, мой образ, каким видят его другие, большой Другой. В каком-то смысле это еще и мое имя; это, если хотите, аудиальная часть меня. Как я уже говорил, родители зовут меня по имени. Называя меня, они меня овеществляют, придавая мне единство личности. По Лакану, это подавление так называемого субъекта желания и его замена овеществленным термином, который является моим образом в глазах других — в частности, моих родителей. Поэтому, говоря об идентичности, мы говорим о всевозможных образах себя, которые это «себя» образуют. Это сартровское отчуждение. Мое бытие-для-других, от которого никуда не деться. Забавно, но мне всегда приходится иметь с ним дело.

Теперь мы переходим к Символическому. Здесь присутствует неопределенность. Можно ли в этом случае говорить о развитии? Является ли этот переход диахроническим? Говорит ли это нам о чем-то, что происходит с infans? Разумеется. Но что насчет времени этого развития? Лакан не очень-то хочет придерживаться оппозиции синхронического и диахронического, так что эти вещи в некотором смысле пересекаются. Но у нас есть ряд событий. У нас есть стадия зеркала, а затем, позднее, у нас есть эдипальная стадия. Как он собирается разобраться с этим в рамках своей лингвистики? Он придет к идее имени отца. Это не отец. Кто знает, что это такое? Как говорит Джойс, отцовская функция — всегда вопрос фантазии или домысла. Но имя отца — очень точная штука. Оно является частью всей этой лингвистической сети, в которой мы оказываемся, когда впадаем в язык, потому что в некотором смысле мы и правда в него впадаем. Мы брошены в язык, как мог бы сказать Хайдеггер. Когда мы рождаемся, язык повсюду вокруг нас. Мы не знаем, что это такое — просто какие-то шумы. Постепенно мы начнем распознавать некоторые из них. Некоторые, подобно зеркалу, будут нас овеществлять. У вас есть пример Жене — другого вида овеществления. Меня называют вором, и впоследствии это слово ко мне прилипает. Это что, просто репутация? Нет, это слово, которое меня обездвижило. Но важен сам факт вхождения в язык.

И так мы переходим к лакановскому бессознательному. Что оно собой представляет? Оно структурировано как язык. Это дискурс другого. Что всё это значит? В каком-то смысле начинать с этого — проигрышная стратегия, потому что бессознательное всегда заставляет нас думать о сознании. Для Лакана сознание — изменчивая вещь. У французов есть хорошее слово, придуманное одним из ранних психиатров: niveau, или «уровень». Знаете, у некоторых людей на разных стадиях «внимание» пониженное или повышенное. То есть они менее сознательны, более восприимчивы к вещам. Так что сознание теперь можно помыслить как вариацию niveaux, но, вероятно, это неподходящий способ говорить о нем, ведь сознание не является некоей вещью. Подумайте о снах. Во сне нет самосознания. Я предлагаю вам это исследовать. Порой во сне вы являетесь действующим лицом. Сон — то место, где природа сознания наиболее ясна. Вы думаете, что во сне вы не сознательны, но на самом деле да, это и есть дорефлексивное сознание: состояние, подобное сну, — без центра. Лишь впоследствии вас центрирует язык. Я бы сказал, что никто из этих людей на самом деле не верит в самосознание или же они считают, что это воображаемый концепт, что в действительности вы не можете осознавать себя. Во всяком случае, проблема бессознательного в том, что оно постоянно отбрасывает вас назад. Может показаться, что бессознательное означает предсознательное, лишь слегка осознанное, но Лакан хочет сказать: ничего подобного. Бессознательное не имеет ничего общего с сознанием. И предпочтительнее не думать о нем как о состоянии.