Теперь — к влечениям. Что это за скопические вещи? Этот фрагмент о взгляде — небольшой эпизод семинара. Именно поэтому я его вам предложил. Это завершенный и блестяще исполненный эпизод. Роже Кайуа был блестящим эссеистом того времени, и он много работал с научным материалом. Он писал, например, о mimétisme, о том, как бабочки маскируются на фоне среды, о камуфляже, который создают некоторые виды насекомых и животных, и вся его мысль сводится к тому, что нет, они не имитируют свое окружение[77] . Как они могут это делать? Ведь они даже не знают, что их окружает. Это измерение бабочек, их окружение как бы изобретено ими самими. Я не знаю, как именно проследить это понятие миметизма, но оно важно для Лакана, поскольку показывает, что здесь мы имеем дело с чем-то иным, нежели просто взгляд. Помните, что взгляд разделен. Влечение разделено, скажем так, между глазом и взглядом. Я вижу вещи глазами, но взгляд — нечто иное. Я хочу сказать, что это, очевидно, очень по-сартровски. Лакан исходит из идеи сартровского взгляда. Он, наконец, косвенно указывает на Сартра как на источник своих идей. Лакан показывает, что взгляд, о котором говорит Сартр, можно помыслить как взгляд человека, подглядывающего в замочную скважину. Это не нейтральный взгляд; у него есть онтическое содержание, ведь он включает в себя стыд, секс, желание. Так что Сартр ошибался. Взгляд связан не с бытием, а с желанием. Итак, Лакан высказывает свою точку зрения. Чтобы уйти из сартрианства в лаканианство, надо отказаться от всего этого языка бытия, от всей этой онтологии и бытия-для-другого, и попасть туда, где фундаментальное влечение проистекает именно из желания.

Поэтому, когда Гольдман спрашивает Лакана, верит ли он в труд, пролетариат и так далее, думаю, он неудачно ставит вопрос. Следовало бы спросить Лакана: «А как насчет проекта?» И у Сартра, и у Хайдеггера вся идея времени завязана на идее проекта. Хотите назвать это желанием? Замечательно — но проект не всегда похож на желание. Так каково место проекта у Лакана? Проект связан с понятием сублимации и тому подобными вещами, которые, похоже, так и не были по-настоящему проработаны в психоанализе. Но, во всяком случае, это могло бы сделать дискуссию более интересной.

Здесь я хочу сказать, что Лакан принимается за обсуждение «Письма о слепых…» Дидро, которое представляет собой ослепительную постановку проблем слепоты, числа, восприятия и так далее. Он использует материал Кайуа. Но по сути он хочет сказать следующее: Сартр ограничил свое понятие бытия-для-другого одним взглядом. То есть другой человек смотрит на меня, овеществляет меня, крадет мой ландшафт, присваивает себе всё вокруг меня. Я больше не центр. Я — периферия этого отсутствующего центра, то есть другого, отсутствующего, потому что я не могу взглянуть на него в ответ или, если я все-таки оглядываюсь в ответ, внезапно это становится реакцией, превращающей меня обратно в центр. Я восстановил мир, но взгляд другого похищает его у меня. Лакан хочет сказать: давайте не будем ограничивать его этим другим. И, конечно, по Сартру, необязательно должен быть кто-то другой. Это видно из его военного примера: вы пробираетесь через какую-то местность и замечаете дом. Внезапно вы чувствуете себя видимым, уязвимым; вы не знаете, есть ли кто-нибудь в этом доме, но если есть, то вас могут увидеть, а значит, ваше измерение бытия-для-другого находится там. Так что Сартр необязательно отождествляет его с человеком, но для того чтобы этот опыт был полностью прочувствован, нужен другой. Лакан говорит: то, что я называю взглядом как объектом — в конечном счете он станет объектом желания, — заключается в том, что я всегда на виду. Я всегда уязвим. Мой мир сам по себе является видимым. Эта видимость включает в себя меня как объект. Другой теперь стал большим Другим. Можно заметить, что это — расширение сартровского взаимодействия между двумя людьми до целой структуры мира. Мировость вбрасывается в видимость. Я говорю об этом так, ведь здесь Лакан обращается к Мерло-Понти, и постепенно мы начинаем понимать, в чем смысл предыдущих обсуждений живописи: в некотором смысле это как бы измерение самого мира, это бытие-видимым. Поэтому можно сказать — и в каком-то смысле это соответствует самой истории идей, религии и даже современной науке, — что этот взгляд, которому я неизбежно открыт в самом своем бытии, есть то, что мы называем светом. Свет — это взгляд. Видим ли мы свет? Я вижу немного света, но сам свет как феномен присутствует повсюду. У вас может возникнуть соблазн вернуться к Зороастру и свету в иранской религии, к священному характеру света и борьбе света с тьмой, вплоть до Эйнштейна и скорости света. Свет — очень странное явление, которое современная наука якобы превратила в объект или открыла в качестве объекта, но на самом деле это элемент моей уязвимости как бытия в мире.