Мой взгляд — не только на Деррида, но и на всё, что мы изучаем, — специфически формальный. Можно ли назвать эту точку зрения «диалектическим формализмом»? Не знаю. Суть в том, что меня интересует не столько содержание того, что говорят эти философы, сколько операции, характерные для их философии. Здесь, в этой последовательности вещей, вы открываете слово «supplément», «восполнение», которое является ключом или симптомом. Оно взято из фрагментарных цитат — платоновского мифа, весьма неоднозначного отрывка из Руссо, и оказывается, что оно означает ряд вещей. Оно означает, что письмо должно быть противопоставлено голосу. Голос проходит под рубрикой истины, естественности, нормы, полноты, смысла, тогда как письмо требует разворачивания; возникает герменевтический круг, в котором вы не всегда уверены в том, что читаете, а между тем, конечно, оно производит все эти иллюзорные вещи. Итак, письмо — восполнение, и если вспомнить о pharmakon’е, оно становится чем-то вроде лекарства, которое оказывается ядом. Предполагается, что оно улучшает память, но на самом деле, как мы с вами хорошо знаем сегодня, оно заставляет всё забывать. У меня был знакомый, который много путешествовал и охотно рассказывал о своих потрясающих впечатлениях. Однажды он поехал в Турцию, которая ему очень понравилась, но он только-только купил фотоаппарат и научился им пользоваться, поэтому он фотографировал всё подряд, а когда вернулся, ему уже нечего было сказать, он даже не мог ничего вспомнить, потому что всё это было в supplément. Всё записано и скопировано, а значит, помнить об этом больше не нужно. Жижек рассказывал такую историю, произошедшую во времена видеомагнитофонов и копировальных аппаратов. В те дни великие голливудские эпопеи вроде «Клеопатры» экспортировали в Югославию — их доставляли по воздуху в Белград, причем копировалив самолете , и едва самолет приземлялся, все эти липовые копии разлетались по улицам Белграда. Их можно было купить за доллар — как и сейчас в Китае. Так вот, как сказал Жижек — думаю, он пытался дать определение jouissance{63} , — вы берете этот фильм и очень хотите его посмотреть, поэтому вы его копируете. Затем, говорит он, вам уже не надо его смотреть. Машина уже получила jouissance. Суть в том, что, если говорить о jouissance (и как раз поэтому удовольствие — дурацкая идея), вам не нужно самому получать удовольствие. Достаточно, что jouissance где-то существует. Жизнь вновь обретает смысл.

Таким образом, это, если хотите, диалектика восполнительности, которую можно добавить к дерридианскому мотиву, но это также восполнение, чей характер неразрешим. Суть этих восполнений в том, что их оппозиции могут инвертироваться. И это другой способ определения проекта Деррида: он атакует не только норму, но и центральность. Если не получается превратить нечто в единственную норму, то вы наделяете это центральным значением. Так голос становится центральным, а письмо — вспомогательным. Мужчины играют центральную роль, женщины — вспомогательную. Во все эти операции включена целая диалектика власти — по крайней мере, я бы назвал ее так. Всякая оппозиция втайне асимметрична. Лингвисты называют их «маркированными» и «немаркированными», поскольку две части не могут быть равны. Чем будет равенство в данной ситуации? Разве нельзя просто сказать: да, голос важен, но важно и письмо? Не совсем. Деррида критикует категории. Дело не в содержании; неважно, идет ли речь о языке или лекарстве. Он вроде бы говорит о письме в платоновской фармакологии, но содержание не имеет значения. Вы знаете, что «Исповедь» Руссо удивительным образом и впрямь исповедальна: когда Руссо использует слово «восполнение» — это опасное восполнение, — речь идет о мастурбации. Вдруг оказывается, что категории оригинала и восполнения лишены содержания. Их можно отыскать повсюду. Пожалуй, можно сказать, что это категория сознания, и как раз поэтому ее так трудно назвать, ведь она никогда не является чем-то одним.