Так что имеет место переход от исключения к заключению, и получается (если я верно помню, а я ничего не гарантирую), что это происходит более-менее одновременно по всей Европе того периода. Будто что-то в атмосфере изменилось, и теперь с этими чудаками поступают именно так. И происходит это примерно в то же время, когда Декарт в 1637 году публикует свою работу о разуме «Рассуждение о методе» — первое великое утверждение о cogito. Можно ли установить здесь связь? Ну, Фуко, очевидно, так и сделает. В средневековой теологии не было модерного понятия разума, но внезапно, благодаря Декарту, оно появляется. Как только у вас есть понятие разума, что еще у вас есть? У вас есть его противоположность, понятие иррационального, понятие безумия. Пока у вас нет разума, у вас не может быть и понятия безумия. В каком-то смысле, если следовать нашей модели, можно сказать, что, как только у вас появляется разум, вы получаете два его негатива: иррациональное и нерациональное. Поэтому в следующем столетии или около того иррациональными окажутся те, кто оспаривают понятие разума, проводя своеобразную политику не-разума. Конечно, тем, что первые рационалисты действительно собираются в конце концов оспорить, является религия, которая в их глазах предстает высшей формой нерационального, суеверия. Еще вчера, а благодаря Хабермасу и сейчас, политику правых называют политикой иррациональности. Думаю, мы уже не в том периоде, когда такое обозначение было бы полезным, но некоторые всё еще так считают. И, конечно, до тех пор пока у вас сохраняется концепция разума, у вас может быть философия иррационального, даже бессознательного, и тогда у вас может быть не-разум, безумие.

Итак, внезапно мы достигаем поворотного пункта, в котором одна стратегия обращения с нежелательным — стратегия исключения — перестает быть возможной по самым разным причинам, и Фуко с удовольствием перечислил бы все эти разнообразные факторы, поспособствовавшие судьбоносному изменению, которое приведет нас к новому периоду. Фуко интересует история в смысле периодизации. Когда мы доберемся до «Слов и вещей» — выход этой книги совпал по времени со всеми событиями 1966–1967 годов: Лаканом, Деррида, большим взрывом так называемого постструктуралистского момента, — Фуко даст нам историю, свою единственную настоящую историю, и историю, основанную на выделении четырех периодов. Каждый из этих периодов будет упорядочен доминирующим, скажем так, способом понимания, который Фуко называетэпистемой. Таков его способ классификации периодов (или, как некоторые их называют, культур).