Замечу мимоходом, что Фуко отказывается от слова «современность» (modernity). Однажды его пригласили на конференцию, посвященную современности, с участием Хабермаса. «Эти немцы, — говорит Фуко, — вечно толкуют о современности, но я не знаю, что это такое. Я знаю только, что под ней подразумевает Бодлер». В эссе «Поэт современной жизни» Бодлер много размышляет о современности, но он единственный во французской традиции, кто о ней говорит. Допустим, есть Ле Корбюзье и l’architecture moderne, но в других случаях это слово во Франции не используется, наверное, до Второй мировой войны — и уж точно не используется слово «модернизм», которое представляет собой американизм, завезенный во Францию совсем недавно. Чтобы разобраться с этим, нам понадобится настоящая лексическая история модернизма и модерна в различных языках. Но в этом смысле Фуко следует французской традиции, поскольку Франция изобретает современную литературу слишком рано, чтобы у нее возникла потребность в слове для ее обозначения. Что касается современности в повседневной жизни, то Франция не была по-настоящему современной до де Голля, так что в этом смысле ей это слово тоже не нужно. Но суть возражения Фуко заключается в том, что ему не нравятся подобные обобщения. Современность для него ничего не значит. Полагаю, если бы вы показали ему различные исследования парового двигателя или двигателя внутреннего сгорания, он посмотрел бы на дисциплины и места, где эти знания возникли, и допустил бы, что у этих форм знания есть история. Но современность в целом? Это не та идея, которой Фуко будет заниматься.

Позвольте мне привести пример из работы М. Г. Абрамса о романтизме[117] . Я всегда использую этот пример, потому что он хорош. Абрамс спрашивает: что такое модернизм и современная литература? Он говорит: да, современная литература — это прекрасно, но она уже была в романтизме. Модернизм на самом деле вышел из романтизма. Так откуда же взялся романтизм? По его словам, из христианской традиции. Так что внезапно эти великие разрывы в истории и в истории культуры исчезают, и мы получаем непрерывную преемственность между Лютером, христианством, спиритуализмом и его инновациями, через романтизм и вплоть до… чего? Джойса? Современной литературы и живописи? Именно против такой непрерывности выступает Фуко, против таких обобщений в написании истории. Это история, которая хочет быть микроисторией. Но, с другой стороны, это не статичная история. Фуко хочет показать изменения, историю разрывов. Что касается Делёза, то я бы сказал, что он как раз философ нового. Делёз жаждет нового. Он хочет знать, когда появилось нечто новое и свежее. Не думаю, что Фуко этот момент волновал настолько же, насколько момент исчезновения вещей. Когда они распались? Когда эта хорошо функционирующая система начала разрушаться? Поэтому его истории, как мы увидим, будут историями разрывов.